Агафон Огуменник, Агафон Гуменник
Ударила погодка, началась молотьба (В. И. Даль)
Утро начинается ещё в темноте, потому что спать нынче было некому. Небо к рассвету высокое и звёздное, по низу тянет холодом, на стерне лежит первый серьёзный иней, и трава у гумна седа. Днём отойдёт и станет тепло, а вот ночи с этого числа пошли настоящие осенние, длинные и стылые, и ночь эта в году особая, ибо её не спят.
Хлеб сжат, свезён и сложен, а покоя от этого не прибавилось. Осенний день год кормит (Даль), а осенняя ночь его сторожит. Пока зерно сидит в колосе, оно ещё не хлеб, и всё нажитое за лето лежит в одном месте, под открытым небом, без замка. Оттого с этого дня и до самой молотьбы гумно сторожат по очереди, ночами, и сторож уходит туда с вечера, а огня не разводит вовсе. Отчего нельзя развести огня и зачем сторож надевает тулуп навыворот и обводит снопы кочергой, скажут «Народные традиции».
Чтится нынче мученик Агафоник, чьё имя переводится как добрый победитель, и совпало это ладно, потому что победа в нынешнюю ночь требуется самая обыкновенная, и она в том, чтобы продержаться до утра. А его самого вели пешком через несколько стран, и тех из его товарищей, кто не мог идти дальше, убивали по дороге. Он дошёл, и в кондаке о нём поётся коротко, тремя словами.
Стол нынче самый скудный за весь месяц, и не от бедности, а от места, ибо всё съестное увязывается дома в узелок, потому что на гумне ни печи, ни огня.
А говорить нынче придётся о страхе. Ночь на гумне длинна, солома шуршит сама собой, ветер ходит по току и ворочает то, что днём лежало смирно, и всё, что человек слышит, кажется ему тревожным. Церковь об этом сказала прямо, и сказала не в тишине, а посреди предупреждения о гонениях.
Мученик Агафоник жил в Никомидии при императоре Максимиане, был знатен родом и начитан, а дар свой употребил на то, чтобы отвращать язычников от идолов и приводить ко Христу. За это его и взяли. Народное имя дню дало гумно, ток для молотьбы, и Агафоник стал у нас Огуменником.
Забота дня была самая насущная. Урожай лежал на гумне и в кладях, ждал обмолота, и до амбара ему было далеко. Темна ночь вору родная мать (Даль), и хлеб в эту пору воровали не по мелочи, потому что увезённый ночью воз кормил вора всю зиму, а хозяина оставлял ни с чем. Один вор всему миру разоренье (Даль), и оттого сторожили всерьёз, ночами, по очереди, до самой молотьбы. Дело не медведь, в лес не уйдёт (Даль), а гумно уйдёт, если недоглядеть. Работа была не почётная, а тяжёлая, и об этом присловье: «Овин гори, а молотильщиков корми», говорили о хозяйской обязанности кормить работника, а сторожа кормили тем же.
Была у ночного гумна и другая сторона. На всякую беду в поле у народа было готово имя. Налетел вихрь, разметал снопы, повалил в лесу деревья, и говорили, что это леший балует. Афанасьев записал это поверье прямо, и стремительные вихри крестьяне считали делом лешего, поломанные бурей деревья причисляли к его проказам, а сам он, по вятскому поверью, никогда не ходит просто, ветер сопровождает его спереди и сзади, и вихрем он заметает свой след. Он же записал и ночной караул снопов, когда на гумно ходят в вывороченных тулупах и обводят снопы круговой чертой кочергою, замыкая ток как бы оградою. Заметим здесь одну простую вещь, о которой старина умалчивает. Такая молва была на руку прежде всего ворам. Пока пропажу списывают на нечистую силу, виноватого среди людей никто не ищет, а мужик, наслушавшись, лишний раз не пойдёт в темноту к чужому гумну.
В самих же тулупе и кочерге Афанасьев видит память о древнем, и тулуп навыворот он толкует как облачное одеяние громовника, при христианстве связанного с пророком Илиёй, гонителем демонов, а кочергу как подобие его палицы. Толкование это учёное, сам крестьянин так о себе не говорил. Он говорил проще. От проказ лешего, уверяли знатоки, можно отчураться молитвой и крестным знамением, и с этого начиналась всякая ночь на гумне. Дальше человек надевал тулуп мехом вверх, брал кочергу, обводил ею круг по земле и оставался в нём до света. Со стороны выходил он и правда страшен, и в том была своя польза, потому что пугался не только тот, кого нет, но и тот, кто есть.
С этого числа брались и за самую молотьбу. Снопы сушили в овине и молотили цепами на току с рассвета дотемна. Про овин загадывали в два лица, стоит волчище, разиня ротище, а по другому складу стоит Фрол и рот пол, и он же Андрюха, набитое брюхо, когда полон снопов. Загадка про молотьбу шла семьёй, мать лопотунья, дочь хвастунья, сын замотай, а отгадка простая, лопата, метло да цеп.
Приметы дня читали по паутине. Если летит она низко, стелется по жнивью, ждали зимы тёплой, а если тянется высоко, поверх кустов и прясел, готовились к холодной.
Стол этого дня самый скудный в месяце, и не от бедности, а от места. Не о том речь, чтобы сытно, а о том, чтобы не заснуть. Сторож уходил на гумно с вечера, огня там не разводили, чтобы не спалить сухие снопы, и всё съестное увязывалось дома в узелок. Краюха ржаного хлеба, соль в тряпице, головка лука, растёртая с солью на той же краюхе, да квас в баклаге, деревянной или берестяной, чтобы не разбить в темноте. По скоромным дням к этому добавляли ломоть сала и обмакивали хлеб в топлёное масло, отчего узелок делался куда привлекательнее.
Такую еду на стол не поставишь, и в том вся разница с домашним столом. Квасная тюря в мисе и печёный лук с хлебом, каким разговлялись на Житника, были едой семейной, при своих. А тут человек ел один, в темноте, не выпуская из руки кочерги, и еда была не трапезой, а подмогой, чтобы дотянуть до света. Хозяйке в этот день доставалось много работы, кормить надо было и молотильщиков, и сторожей, и присловье это помнит, «Гумно копнами, обед пирогами».
По-скоромному. Сторожевой узелок с салом
Отрезать краюху ржаного хлеба потолще и надрезать её вдоль, не разделяя надвое. Луковицу очистить, порубить помельче, растереть с крупной солью, пока не пустит сок, и заложить в надрез. Тонко нарезать ломтики солёного сала и уложить туда же. Сверху сбрызнуть растопленным топлёным маслом, чтобы хлеб взял дух. Завязать всё в чистую холстину узлом, а квас налить в баклагу и заткнуть деревянной пробкой. Есть в поле холодным, отламывая от краюхи и запивая квасом.
По-постному, на среду и пятницу. Сторожевой узелок с луком
Ту же краюху надрезать вдоль, лук растереть с солью и заложить в надрез, а сверху полить постным маслом, конопляным или льняным. Кто любит поядрёнее, тот прибавит тёртого хрена или ломтик солёного огурца из кадки. Завязать в холстину, квас взять в баклаге. Есть холодным, не разводя огня.
Ночь на гумне длинная. Скирды стоят чёрные, солома шуршит сама собой, ветер ходит по току и ворочает то, что днём лежало смирно. Человек сидит в круге, который сам же и очертил, держит кочергу и слушает. И всё, что он слышит, кажется ему тревожным. Не плачься, что ночь студёна, ободняет, так обогреет (Даль), а той ночью так не думается.
Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадёт на землю без воли Отца вашего. У вас же и волосы на голове все сочтены. Не бойтесь же (Мф. 10:29-31).
Сказано это было не в тишине и не для утешения слабых нервов. Господь посылал учеников на проповедь и говорил им прямо, что их будут предавать, вести к правителям и бить, и посреди этого предупреждения, между двумя тяжёлыми словами, поставил воробья. Ассарий это медная монетка, за которую на рынке давали двух птиц, то есть цена одной птицы была меньше самой мелкой монеты. И вот такая птица не падает без Отца. А ты дороже многих птиц, и на голове у тебя сочтено то, чего не считаешь и ты сам.
Мученик Агафоник узнал это не по книге. Его вели пешком через несколько стран, из Никомидии во Фракию, и тех из его товарищей, кто не мог идти дальше от ран, убивали по дороге. Переход этот был долог и смертельно страшен. Он дошёл до конца и там принял смерть, и в кондаке о нём поётся коротко, не убоявся мук. Народ же наш о страхе судил трезво и знал, что чужая душа потёмки, а своя и того темнее, «Чужая душа не гумно, не заглянешь».
Вот и дозор Агафонова дня. Если тебе нынче страшно, не стыдись этого и не бранись на себя. Сделай, что положено сделать, обойди свой двор, проверь, что надо проверить, а после сядь и перечти, что две птицы идут за медный грош, и ни одна не забыта. Круг, очерченный по земле, стоит ровно столько, сколько стоит вера того, кто в нём сидит. Настоящая же ограда идёт не по земле, а по счёту, в котором и волосы твои сочтены поимённо.
Святы́й му́чениче Агафони́че, испроси́ нам у Го́спода се́рдца небоязли́вого в но́чи и терпе́ния, когда́ стра́шно не ра́зом, а до́лго. Моли́ Бо́га о нас.
Му́ченик Агафони́к
Му́ченик Твой, Го́споди, Агафони́че/ во страда́нии свое́м вене́ц прия́т нетле́нный от Тебе́, Бо́га на́шего;/ име́яй бо кре́пость Твою́, мучи́телей низложи́,/ сокруши́ и де́монов немощны́я де́рзости./ Того́ моли́твами спаси́ ду́ши на́ша.
Мученик Агафоник жил в Никомидии в царствование Максимиана. Он был знатен родом, начитан и хорошо знал Писание, а всё это употребил на одно дело, отвращал язычников от идолов и приводил их ко Христу. Взяли его вместе с учениками и с теми, кого он научил вере, вели через Фракию к самому императору и там усекли мечом. Имя его греческое и значит «добрый победитель», а молятся ему о твёрдости в вере и о мужестве среди страха.
Тропарь поёт о нём вещь, которую стоит расслышать: сокруши и демонов немощныя дерзости. Немощные дерзости, то есть наглость слабого. И вот тут народное поверье этого дня и церковная память сходятся ближе, чем кажется. Крестьянин, сидевший ночью на гумне, боялся лешего, а бояться ему следовало вора, ветра и собственного воображения, и в этом смысле поверье его обманывало. Но в главном оно не лгало: в темноте человеку и правда есть с кем иметь дело, и апостол пишет об этом без всяких кочерёг: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 Пет. 5:8). Заметьте, апостол говорит не «прячьтесь» и не «вооружайтесь», он говорит «трезвитесь», то есть держите голову ясной. Ясная голова отличает шорох соломы от шага, вора от нечистой силы, а свой страх от настоящей опасности. Клейма нашей иконы держат обе ночи. На житийном дорога через Фракию, где мученика ведут под стражей, а он идёт прямо и не оглядывается. На народном осеннее гумно перед рассветом, где мужик в вывороченном тулупе сидит с кочергой посреди очерченного круга и крестится на восток. Один шёл на смерть и не боялся, другой сидит у своего добра и боится, и оба стоят перед одним Судией.
Поздравляем именинников Агафонов, Агафоников, Зотиков, Севирианов и Акиндинов, пострадавших в один день с мучеником. Имя Агафон и Агафоник от греческого слова, означающего доброе и благое, отсюда же и женское Агафья, наша Агафья Коровница. Мощи мученика Агафоника почивали в Царьграде, где над ними при императоре Юстиниане был выстроен храм, доныне известный как церковь святого Агафоника. житие
Мученик Христов Агафоник жил в Никомидии в царствование императора Максимиана. Он отвращал эллинов от поклонения идолам и приводил их ко Христу.
На мучения его взял комит Евтолмий. Посланный императором в понтийскую страну мучить христиан, комит приплыл на корабле в место, называемое Карпин. Там он нашёл святого Зотика с учениками, которые исповедовали Христа. Учеников комит осудил на смерть крестную, а самого Зотика взял с собою.
Возвратившись в Никомидию, Евтолмий взял некоего Принципса, которого научил святой вере Агафоник. Связав его вместе с Агафоником, Зотиком и прочими христианами, среди которых были Феопрепий, Акиндин и Севириан, комит повёл всех во Фракию. Туда же прибыл и сам император, чтобы предать их мучениям.
Когда святые были в стране, называемой Потама, комит предал смерти Зотика, Феопрепия и Акиндина. Идти дальше они уже не могли от ран и язв, полученных прежде.
В окрестностях Халкидона комит предал смерти Севириана, дерзновенно исповедавшего Христа.
Прочих мучеников вместе с Агафоником он повёл в Византию и некоторое время мучил их там. Потом привёл в Силиврию, на место, называвшееся Аммус, ибо там пребывал Максимиан.
Здесь святой мученик Агафоник и все христиане, приведённые с ним из Никомидии, были в последний раз истязаны и мучены. После того их осудили на смерть и усекли, и они пострадали за имя Христа, Бога нашего.
Евангельские чтения
Толкование притчи о сеятеле
В то время приступили ученики к Иисусу наедине и спросили Его о притче. И сказал им: вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем, внешним, все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют, да не обратятся; и прощены будут им грехи. И говорит им: не понимаете этой притчи? как же вам уразуметь все притчи? Сеятель слово сеет. Посеянное при дороге означает тех, в которых сеется слово, но к которым, когда услышат, тотчас приходит сатана и похищает слово, посеянное в сердцах их. Подобным образом и посеянное на каменистом месте означает тех, которые, когда услышат слово, тотчас с радостью принимают его; но не имеют в себе корня и непостоянны: потом, когда настанет скорбь или гонение за слово, тотчас соблазняются. Посеянное в тернии означает слышащих слово, но в которых заботы века сего, обольщение богатством и другие пожелания, входя в них, заглушают слово, и оно бывает без плода. А посеянное на доброй земле означает тех, которые слушают слово и принимают, и приносят плод, один в тридцать, другой в шестьдесят, иной во сто крат. И сказал им: для того ли приносится свеча, – чтобы поставить ее под сосуд или под кровать? не для того ли, чтобы поставить ее на подсвечнике? Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу. Если кто имеет уши слышать, да слышит!