Домна Доброродная, Домна и Василиса
Горе тому, кто непорядком живет в дому. (В. И. Даль)
Третье утро вересеня пахнет дымом, и дым этот не печной. За огородами с раннего часа жгут костры, и в них идёт не хворост, а старое тряпьё, худые лапти, рассохшиеся кадушки и всякая рухлядь, которой в доме больше нет места. Небо серое, ветра нет, и дым стоит над огородами низкими столбами, а пахнет горелой шерстью и картофельной ботвой.
В избе нынче жгут своё же добро, и жгут не по беде и не с досады, а по заведённому порядку. Разбор идёт по всему дому, и всякой вещи выносится приговор. Что можно починить, то откладывают в починку сразу, а не «когда-нибудь», потому что зимой руки до этого не дойдут. Что послужит хоть в чём-нибудь, то переводят из старшего дела в младшее, и хорошая холстина идёт на заплаты, ветхая на онучи, а вовсе негодная на ветошь и в костёр. Углы освобождают нарочно и до пустоты, ибо зимовать в избе придётся всем вместе и от темна до темна, а тесно бывает не от людей, а от вещей. Горе тому, кто непорядком живёт в дому, и порядок этот наводят раз в году, разом и без жалости.
Чтятся нынче две никомидийские мученицы времён Диоклитиана, Домна и Василиса, которых развели и годы, и обстоятельства, а народный месяцеслов поставил рядом. Дню они дали имя и главное его дело, и стоит сказать наперёд, что сама она была прежде языческой жрицей и уверовала, читая книгу, случайно попавшую ей в руки. Василисе же было девять лет, когда её привели на суд, и она вела с правителем спор о вере, как совершенный муж.
И вся суть нынешнего костра в том, что хозяйка жгла не чужое и не лишнее, а своё, служившее ей годами, и делала это раз в году, нарочно, потому что дом, из которого ничего не выносят, зарастает не сором, а памятью о нём.
Домна Доброродная и Василиса стоят в народном месяцеслове рядом, хотя пострадали в разные годы и порознь. Обе они никомидийские мученицы времён Диоклитиана, и о каждой подробно сказано ниже. Народ взял от них немногое, но взял по существу. От Домны пошло имя дню и главное его дело, уборка, а от Василисы льняная спешка, привязанная к имени одним только созвучием.
Домом жить не разиня рот ходить (Даль), и прибирали в этот день основательно и по всему дому. Вытаскивали из-под лавок и с полатей рваньё, битую посуду, худые кадки, сломанные грабли, всё, чему уже не нашлось починки, и сносили за огород. Старое дерево трещит, молодое летит (Даль), а старому тряпью и трещать нечем. Туда же шла выкопанная картофельная ботва, которую всё равно нельзя ни скормить, ни оставить на грядке, потому что она несёт на себе хворь и заражает ею землю. Костёр из ботвы и рухляди горел до вечера. Что было, то сплыло, молвит народ, а тут не сплыло само, а вынесли руками. Дом полная чаша, молвят с завистью, а чаша эта полна не только добром, ибо копится в ней и ненужное. Хозяйка при этом не жалела, потому что дело её было не выбросить лишнее, а освободить углы к зиме, когда семья с утра до ночи сидит в избе и всякая ненужная вещь под ногами становится помехой. Про этот разбор говорили коротко, «Порядок дела не портит», и прибавляли, что «От порядка не нищают».
Одновременно шло льняное дело, самое женское из всех. Лён к этому числу отлежал своё на лугу, где его расстилали ещё с бабьего лета, и роса с солнцем сделали своё, отделив волокно от кострики. Теперь его поднимали со стлища, досушивали в овине, мяли мялкой и трепали трепалом, а после чесали. Работа эта шумная, пыльная и долгая, её тянули всей женской половиной двора и сообща, потому и присловье велит Василисе торопиться и готовиться к потрепушкам и супрядкам, то есть к вечерним посиделкам, на которых треплют лён и прядут сообща.
А вот изношенный лапоть в костёр не шёл. Старой обуви в крестьянском обиходе находили последнюю работу. Изношенные лапти привешивали под крышами скотных дворов, чтобы скотина велась, а во многих сёлах связку асметков, то есть вконец стоптанных лаптей, вешали у ворот или развешивали по кольям вокруг огорода. Хозяин объяснял это подошедшему так, «Ты вот пришёл к огороду да и дивишься лаптям, считаешь только их, а на огород мой и не смотришь, коли бы не эти лапти, у меня бы такой капусты не было». В словах этих слышно сразу и добродушная отговорка, и прямая похвальба.
Понятнее всего эта связка станет, если вспомнить, что лапоть на Руси был вещью счётной. Максимов пишет, что плели их долгими зимними вечерами наравне с прочей мелкой работой и возили на базар парами, пар по пяти за раз, и всякий в хозяйстве знал наперёд, надолго ли хватает одной пары и сколько их снашивает работник за лето в поле. Значит, связка стоптанных лаптей у огорода была наглядным счётом положенного труда. Вот сколько пар сошло, пока эта капуста выросла, стало быть, на печи тут не сидели. А счёт, вывешенный на виду, скорее всех прочтут дети, которые и считать выучиваются на том, что висит перед глазами, и хозяина уважать выучиваются там же.
Оборотную сторону всей этой бережливости народ знал за собою сам и не скрывал. «Кто новины не видал, тот и ветоши рад», говорили о том, кто держится за старое просто оттого, что нового не пробовал. «У кого нет рубашки, тот рад и ветошке», говорили о нужде без насмешки. А про то, что обновка сама вытесняет старьё и решает дело за хозяина, было сказано точнее всего: «Новая заплатка ветошь вытеребит».
Льняное масло на русском столе стояло не наравне с прочими, а первым. Ковалёв прямо говорит, что в северной и средней полосе России растительное масло было именно льняное и что постному маслу принадлежала огромная роль в народном питании, потому что постных дней в году набиралось больше половины. Било́сь оно из семени на маслобойне, куда семенной лён свозили осенью со всей округи. И ничего при этом не пропадало. Из-под жома выходил жмых, плотный тёмный круг, который шёл скотине в корм, а детям в руки вместо гостинца, и его грызли всю зиму. День, в который жгут отслужившее, кстати приходится на ту работу, где не остаётся отхода вовсе.
Третьего сентября то же семя шло под пест и отдавало белое молоко, которым забеливали постный стол, а здесь оно идёт под жом и отдаёт масло, и это две разные работы с одним и тем же зерном. Кашу маслом не испортишь (Даль), и нынешнее масло тёмное, густое, с ореховой горчинкой, и в кашу его не вмешивают, а наливают в лунку посреди миски, чтобы каждый забирал себе со своего края и по своей охоте. Каша под него идёт пшённая, забелённая молоком, и она не повторяет ни вчерашней ячной, которая была постной и на воде, ни ссыпчины Кузьмы и Демьяна четырнадцатого июля, которая варилась в складчину цельным горшком на целую улицу. Завтрашний тыковник тоже пойдёт на пшене, но там крупа только держит и загущает тыкву, а нынче она сама себе цель.
Пшённая каша на молоке с льняным маслом
Пшено промыть в тёплой воде несколько раз, пока вода не пойдёт чистой, потом обдать кипятком и слить, чтобы ушла горечь. Залить водой вдвое против крупы, посолить, накрыть и задвинуть в вольный дух, не мешая, дать взойти и упреть, пока крупа не возьмёт всю воду. Тогда влить горячего молока по стакану на стакан крупы и держать в печи ещё сколько нужно, пока каша не загустеет и не подрумянится сверху. Подавая, разровнять её в миске, сделать ложкой посреди лунку и влить туда льняного масла, не размешивая. К такой каше идёт ржаной хлеб да кринка молока, а больше ничего и не надобно.
Костёр за огородом горит без огонька в глазах. В него идёт то, что было своим и служило, а теперь не служит. Прохудившаяся кадка, которую чинили дважды, детская рубаха, из которой выросли все, кто мог, обломок грабель, лежавший под навесом три года на случай, которого так и не вышло. Всё это жалко, и всё это надо снести, потому что углы нужны для другого. Нажитое грехом не устроит дом (Даль), а нажитое без меры не устроит его тем более.
«Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое» (2 Кор. 5:17).
В Никомидии девятилетнюю девочку привели на суд к правителю Александру. Он сперва уговаривал её ласками и обещаниями, потом велел бить, и бил долго, изобретая одно мучение за другим, и не мог добиться ничего, потому что она за всякую новую боль благодарила Бога вслух. Наконец её бросили в разожжённую печь, и она вышла из огня невредимой, а выпущенные на неё львы легли у её ног. И тогда этот взрослый и облечённый властью человек, только что мучивший ребёнка, долго стоял как в беспамятстве, а потом упал ей в ноги и сказал: «Помилуй меня, слуга небесного царя и Бога, и прости за все мучения; помолись Богу твоему, чтобы не погубил меня Господь за тебя, ибо отныне и я верую в Него». Его крестили. Он принёс покаяние во всём, что делал с христианами, и вскоре умер, а девятилетняя мученица, которую он пытал, похоронила его сама.
Мы обыкновенно думаем, что человек тащит своё прошлое за собой всю жизнь, как воз, и что есть вещи, после которых начинать заново уже поздно и незачем. Правитель Александр прожил после крещения совсем немного, и у него не осталось времени ни исправить содеянное, ни доказать делами, что он переменился. Но апостол говорит не «древнее исправлено» и не «древнее оправдано», а «древнее прошло». Прошло, как проходит день. И коли ты сейчас перебираешь своё прошлое, как перебирают рухлядь в углу, и не знаешь, что с ним делать, потому что чинить нечего и показать некому, то знай, что решение это не твоё. Твоё дело только вынести. А место в углу освободится само.
Вот и чистота Домнина дня. Она не в том, чтобы ничего не было, а в том, чтобы стояло на месте нужное. Из всей избы старого не тронули только связку стоптанных лаптей у ворот, потому что она не хлам, а память о работе. Своей работы не стыдись и не жги, а всё остальное неси к костру.
Святы́я му́ченицы До́мно и Васили́ссо, испроси́те у Го́спода до́му на́шему поря́дка, се́рдцу чистоты́, а нача́ть боя́щемуся дерзнове́ния. Моли́те Бо́га о нас.
Му́ченица де́ва Домна и му́ченица Васили́сса Никомиди́йская
Агница Твоя́, Иису́се, До́мно/ зове́т ве́лиим гла́сом:/ Тебе́, Женише́ мой, люблю́,/ и Тебе́ и́щущи страда́льчествую/ и сраспина́юся и спогреба́юся креще́нию Твоему́,/ и стражду́ Тебе́ ра́ди, я́ко да ца́рствую в Тебе́/ и умира́ю за Тя, да и живу́ с Тобо́ю;/ но я́ко же́ртву непоро́чную приими́ мя, с любо́вию поже́ршуюся Тебе́./ Тоя́ моли́твами, я́ко Ми́лостив, спаси́ ду́ши на́ша.
У мучениц Домны и Василисы просят твёрдости в вере и о перемене жизни, а Домне особо о том, чтобы найти дорогу поздно и не испугаться. Обе они пострадали в Никомидии, столичном городе, где Диоклитиан и Максимиан жили большей частью и где гонение вышло самым лютым во всей державе. Домна до крещения была жрицей богини Цереры, крестилась от святого Кирилла, епископа Никомидийского, и после крещения ходила за телами убитых христиан и погребала их, за что и пострадала сама около триста второго года. Василисса была девяти лет от роду и пострадала семью годами позже, около триста девятого.
На это число они пришлись по делу, а не по одному созвучию, хотя имя Василисы месяцеслов и привязал к льняной работе. День этот весь о разборе, о том, что отслужившее выносят вон и жгут, а годное оставляют. Обе эти жизни ровно о том же, ибо прошлое человека ему не приговор. Жрица чужой богини стала чтительницей мучеников. Правитель, мучивший девятилетнюю, умер крещёным, и она же его похоронила. Народ про такое говорит своё, «Кто старое помянет, тому глаз вон», а Евангелие говорит о том, откуда взялась сила у ребёнка перед правителем, «славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам» (Мф. 11:25).
Своё слово Василиса сказала под побоями, и слово это короче некуда. Правитель велел бить её, и она поблагодарила Бога, велел бить сильнее, и она возблагодарила больше, а когда мучения умножились, воскликнула: «Боже, благодарю Тебя за всё сие». Девяти лет от роду.
Поклониться святым можно только памятью, потому что Никомидия, ныне турецкий Измит, давно не тот город, а от церкви, где в день Рождества Христова сожгли двадцать тысяч человек, не осталось и следа. Мощей их ни в России, ни в иных краях не сохранилось.
Именины нынче у Домн и Василис. Имена эти обозначают одно и то же с двух языков, ведь Домна значит по-латыни госпожа, а Василисса по-гречески царица, и обе они носили их, не имея ни власти, ни имения.
Житие свято́й му́ченицы До́мны
Анфим, избранный епископом отечественного своего города Никомидии, принял управление Церковью в тяжёлое время, потому что на никомидийских христиан гонение обрушивалось прежде всего, ибо Диоклитиан и Максимиан жили большей частью здесь. Когда же случился пожар, истребивший часть императорского дворца, и вину за него возложили на христиан, вышло повеление беспощадно истреблять всех, кого сочтут опасными врагами государства. В самый праздник Рождества Христова в одном никомидийском храме было сожжено до двадцати тысяч христиан.
Преследовали прежде всего пастырей, и потому искали и Анфима. Он в то время по особому внушению Божию пребывал в окрестном селении, откуда рассылал письменные увещания, подкрепляя и утешая свою бедствующую паству. Узнав о его местопребывании, гонители послали воинов. Дойдя до селения, они встретили самого епископа и спросили у него, где тут скрывается христианский учитель Анфим.
--- Войдите ко мне в дом и отдохните, --- отвечал им епископ, уразумев, что настало время его подвига, --- я вам укажу, где скрывается тот, которого вы ищете.
Приняв в свой дом пришедших взять его, Анфим радушно их угостил, а потом сказал, что он и есть тот епископ, за которым они посланы, и велел взять его и вести к пославшим. Воины, тронутые незлобием старца, так приветливо их принявшего, смутились и не решались его брать.
--- Постарайся скрыться, --- предложили они ему, --- мы же скажем, что нигде не могли тебя найти.
--- Нет, --- отвечал святитель, --- великий грех перед Богом поступить против правды. Преступно обмануть кого бы то ни было, и тем более царя своего, и допустить обман при исполнении долга. Исполните честно порученное вам, вы не виноваты в исполнении незаконного поручения, возложенного на вас.
И Анфим отправился с воинами. Дорогой он беседовал с ними и так подействовал на их простые сердца, что они по пути, подойдя к реке, пожелали немедленно принять крещение. Сам же он, представ перед гонителями, твёрдо исповедал веру, с такою же твёрдостью перенёс все истязания и был усечён мечом.
Около того же времени пострадали многие. Пресвитер Гликерий, с дерзновением возразивший на угрозу Максимиана истребить самое имя христианское. Воевода Зинон, всенародно обличивший суетность идолослужения. Феофил, носивший христианским узникам утешительные послания от епископа Анфима. Дорофей, препозит Италийский, Мардоний, Мигдоний, евнух Индис, Горгоний и постельничий Пётр, а также придворные слуги Максимиана, скончавшиеся от разных мук. Пострадали и три святые девы. Агафия, настоятельница отшельниц. Феофила. И Домна, до крещения бывшая жрицей богини Цереры, крестившаяся от святого Кирилла, епископа Никомидийского, предшественника Анфимова, и ставшая чтительницей святых мучеников, которая приняла мученический подвиг четырнадцати лет от роду.
По святителю Филарету Черниговскому
Житие свято́й му́ченицы Васили́ссы Никомиди́йской
В царствование нечестивого римского императора Диоклетиана едва ли в каком другом городе было пролито столько мученической крови, как в Никомидии. Верующих убивали здесь за Христа таким множеством, что только за один месяц принявших мученическую кончину насчитывалось до семнадцати тысяч, кроме двадцати тысяч, сожжённых в церкви в день Рождества Христова. И продолжалось это неповинное убиение не один месяц, а долгое время, и кто в состоянии исчислить всех погибших за это время христиан, кроме единого Бога, исчисляющего и множество звёзд.
В Никомидии же пострадала и святая мученица Василисса. Ей было всего девять лет, когда её привели на суд к правителю города Александру. Перед ним эта отроковица так смело исповедала Христа, что все дивились её благоразумию и свободному разговору с мучителем, с которым она вела спор о вере, как вполне совершенный муж. Правитель надеялся склонить её к почитанию своих богов ласками и обещаниями, но святая оставалась непреклонной. Тогда он велел бить её, и она за это возблагодарила Бога. Он велел бить сильнее, и она воздала ещё большее благодарение. Это привело его в ярость, и мучения умножались, а она посреди них воскликнула: «Боже, благодарю Тебя за всё сие».
Видя, что святая пренебрегает всем, что он изобретает, правитель приказал бросить её в разожжённую печь. Оградив себя знамением Честного Креста, Василисса вошла в пламень и долго оставалась в нём без всякого вреда. Все присутствующие были объяты ужасом и с недоумением смотрели на столь чудесное видение. Тогда, выведя её из печи, выпустили на неё двух львов, чтобы растерзали её, но святая помолилась и осталась невредима, ибо молитва отроковицы, подобно молитве пророка Даниила, заградила уста львам.
Ужас объял тогда самого правителя. Пробыв долгое время как бы в исступлении, он наконец воскликнул: «Это судьбы Божии!» Затем, припав к ногам святой мученицы, воззвал:
--- Помилуй меня, слуга небесного царя и Бога, и прости за все мучения; помолись Богу твоему, чтобы не погубил меня Господь за тебя, ибо отныне и я верую в Него.
Тогда святая мученица громогласно прославила милосердного Господа, просветившего слепоту правителя и открывшего ему познание истины, и повелела епископу Антонину разъяснить Александру истинную веру и, научив, крестить его. Все бывшие там христиане искренне радовались обращению правителя. По крещении он принёс покаяние в прежнем своём нечестии и в причинённых христианам мучениях и молил святую, чтобы испросила ему прощение у Господа. По её ходатайству и молитвам Александр, вполне уверовав, в скором времени преставился, исполненный истинного покаяния, и погребён был христианами с честью.
Святая же, после погребения его, удалилась из города на расстояние трёх поприщ. Здесь, почувствовав жажду и найдя камень, она стала на него и обратилась с молитвою к Господу, и тотчас из камня потекла вода. Утолив жажду, она отошла немного от этого места и, став с молитвою на колени, предала дух свой Богу. Узнав об этом, епископ Антонин пришёл туда и похоронил святую близ того камня, из которого по молитве её появилась вода.
По святителю Димитрию Ростовскому
Евангельские чтения
Признаки второго пришествия
В то время приступили к Иисусу ученики Его, чтобы показать Ему здания храма. Иисус же сказал им: видите ли все это? Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; все будет разрушено. Когда же Он сидел на горе Елеонской, то приступили к Нему ученики наедине, и спросили: скажи нам, когда это будет, и какой признак Твоего пришествия и кончины века? Иисус сказал им в ответ: берегитесь, чтобы кто не прельстил вас. Ибо многие придут под именем Моим и будут говорить: «я Христос», и многих прельстят. Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь: ибо надлежит всему тому быть; но это еще не конец. Ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам. Все же это – начало болезней. Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми народами за имя Мое. И тогда соблазнятся многие; и друг друга будут предавать и возненавидят друг друга. И многие лжепророки восстанут и прельстят многих. И по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь. Претерпевший же до конца спасется.