Яблоко ждало этого утра всё лето. Ранний съём, снятый и перебранный, лежал по подклетям, и никто его не трогал до заветного срока, а нынче срок приходил. Церковь праздновала Преображение Господне. Народ звал праздник Вторым Спасом, средним из трёх августовских, Яблочным, а кое-где и Спасом на горе, а самую гору знал по духовным стихам, где Фавор зовётся всем горам матерью.

 С раннего утра церковные паперти обращались в сады. Их заставляли столами, и на столах громоздились горы яблок, рядом горох и репа, стояли посудины с зерном ржи и ячменя нового умолота. После обедни священник благословлял плоды, прихожане отсыпали понемногу в корзины на долю причта, и лишь тогда всякий разговлялся первым яблочком. Яблоко в этот день доставалось каждому, и священник сам оделял плодами нищих, детвору и тех, у кого своего сада не было.

 Строже всех держали срок матери, схоронившие детей. По народной вере, на том свете раздают яблочки тем младенцам, чьи матери дождались Спаса, и воздержание становилось для них милостыней, посланной туда, куда рука не дотянется, а любовь дотянется. Церковь же в этом сроке учит иному и большему, тому, что первый плод несут Богу и лишь благословлённым он возвращается в дом, а усопших младенцев поминают молитвой. Из церкви шли прямо в сады, ибо яблоко, снятое на Спас, лежит, верили, дольше всякого другого, и съём шёл до вечера, весело и споро. А в деревнях Новгородской и Вологодской губерний после обедни правили столованья. На площади перед церковью ставили длинный ряд столов, и село садилось за них одной семьёй.

 Земля тем временем принимала главный сев года: «Со второго спаса засевай озими» (Даль), и лучшего срока крестьянин не знал. А где хлебная забота была справлена, там догуливали день по-своему. В Каргопольском уезде правили Горохов день. Наряжались в праздничное платье, шли всем миром на гороховое поле, потчевали друг друга стручками и пели гороховые песни. В вологодских сёлах такие гороховые разговены держались особенно долго, село до вечера сидело на своём поле, как за общим столом, и счастливей всех была детвора, ибо столько гороха зараз ей не перепадало больше во весь год.

 А приметы дня вторили самому празднику. На Спас, примечали, начинает преображаться и природа, зачинаются первые осенины, желтеет ранний лист, ночи встают студёные, о том и говорили: «Второй Спас всему час – шубу припас» (народный месяцеслов). Провожали и птицу. Первые станицы, журавлиные стаи, тянулись к югу, и деревня, задрав головы, отмечала срок: «Кто когда хочет, а журавль к спасу» (Даль). Севцу же день сулил своё, и рожь, посеянную при северном ветре, примечали особо, ибо она родит крепче и крупнее.

  Первым кусом дня было яблоко, освящённое у обедни, и слаще его в году не бывало, хоть сладость тут была не в самом плоде, а в дождавшемся сроке. Ели свежие, хрусткие, ими же и одаривали, а на новгородских и вологодских столованьях длинные столы крылись яблочным. Женщины выносили пироги и ватрушки с яблочной начинкой, ставили кувшины яблочного кваса, и над селом до вечера стоял дух свежего яблока. Праздник посреди Успенского поста разрешал и рыбу, но главным угощением дня оставалось яблоко, и ватрушка с ним стояла рядом с корзиной благословлённых плодов.

 Пекли и постные ватрушки с яблоками. Тесто для них ставили на воде с постным маслом и половиной ложки мёда, а яблоки сперва пекли в глиняном горшке под крышкой и протирали сквозь сито, и мягкая кисло-сладкая середина ложилась в тонкую лепёшку, как в ладонь. Ватрушка открыта, и яблочная середина румянилась на виду, присыпанная под конец сахаром. «Дорога – ездоками, обед – пирогами» (Даль), и спасовский обед мерили не рыбой, а яблочной ватрушкой, которой хватало и своим, и гостю.

 Ватрушки с яблоками

 Два стакана муки заварить половиной стакана тёплой воды, размешать до гладкости, а когда остынет, прибавить дрожжей и поставить в тепло. Когда поднимется, выбить, посолить, влить две ложки постного масла, положить половину ложки мёда, подсыпать муки, всего около четырёх стаканов, и месить, пока тесто не станет отставать от рук, а затем дать подняться ещё раз. Тем временем шесть-девять кислых яблок очистить, вынуть семечки, нарезать, сложить в глиняный горшок под крышку и испечь в печи до мягкости, а затем протереть сквозь сито. Тесто раскатать довольно тонко, вырезать круглые лепёшки, дать им немного подняться на столе, положить в середину яблок и защипать края кругом. Ватрушки сложить на лист, смазанный постным маслом, дать подняться в тепле, смазать маслом и поставить в горячую печь, а когда почти готовы, посыпать сахаром и допечь до румянца.

  У веры есть враг тише всякого гонителя, и это время. Год за годом оно шепчет, что виденное когда-то тебе показалось, что тёплое было случайным, а светлое придуманным. Спасов день выставляет против этого шёпота свидетеля.

 Апостол Пётр стоял на Фаворе молодым, а писал о нём глубоким старцем, перед самой смертью. Десятилетия дорог, трудов и темниц легли между горой и письмом, и ни одно не стёрло того утра.

 Вот его слово, донесённое через всю жизнь. «Не хитросплетённым басням последуя… но быв очевидцами Его величия… и этот глас, принесшийся с небес, мы слышали, будучи с Ним на святой горе» (2 Пет. 1:16–18). Не басня, говорит старик, я там был. У всякого верующего есть своя гора, свой час, когда Бог был несомненен: нечаянная помощь, отвеченная молитва, свет на сердце, которому нет земного имени. Такие часы не даются навсегда, с горы приходится сходить. Но виденное на ней несут вниз, и на нём стоят в темноте.

 Вот и гора Спасова дня. Сбереги свои фаворские часы. Запомни их, запиши, расскажи детям, и когда придут сумерки буден, обопрись на них, как Пётр на своё утро. Что Бог однажды показал тебе въяве, того не отдавай ни сомнению, ни забвению. Памяти о свете хватает на самую долгую ночь.

 Преобрази́выйся на горе́ Христе́ Бо́же, дару́й нам на́ши фаво́рские часы́ и па́мять о них твёрдую, да усто́им ви́денным све́том во вся́кой тьме. Светода́вче, сла́ва Тебе́.