Емельянова пора, по уверению крестьян, славилась метелями, буранами и вьюгами, и уверение это на пустом месте не выросло. Середина зимы в средней и северной России и впрямь богата днями, когда буря мглою небо кроет. «Метель зиме за обычай», говорили в народе, прозвав этот день Емельяном-перезимником, и приговаривали: «Емельян, накрути буран», а ещё: «Зимний ветер морозу помощник, пуще холодит». Наблюдение это верное и никакой тайны в себе не держит, ибо ветер уносит от тела нагретый слой воздуха, и на ветру человек стынет при слабом морозе быстрее, чем в затишье при крепком.

 Прозвание же держалось не на одной погоде. За ним стоит свойственное устной русской речи стремление вслушаться в имя святого и вставить его в круг слов однокоренных или созвучных. Емилиан в просторечии делался Емелей, а Емеля легко соотносился с глаголом «молоть» в формах «мелет» и «мели», и недаром к этому дню пристала поговорка «Мели, Емеля, твоя неделя», на созвучии трёх слов построенная, а к ней присоединилось и слово «метель».

 Цепочка эта короче, чем кажется, и с морозом не связана вовсе. Ни с зимой, ни с холодом, ни с бураном имя Емилиан не созвучно ничем. Созвучие тут иное, и крепко в нём только первое звено, от Емилиана к Емеле и к «мели». Дальше же цепочка обрывается, ибо третье звено, «метель», к первым двум пристало насильно. «Мели» идёт от глагола «молоть», а «метель» от глагола «мести», и корни у них разные, и общего в них два звука вначале, не более. Емеля мелет языком, а метель метёт снегом, и сходство тут не в деле, а в слухе.

 Порядок тут обратный тому, какой кажется. Сперва заметили, что около этого числа метёт, и заметили верно, потому что середина зимы метельна и без всяких имён. После к верному наблюдению подтянули слово, которое похоже звучит, и связали его с именем святого. Не имя объяснило погоду, а погода подобрала себе имя, да и то через слово, которое ей не родня.

 И глумиться тут не над чем, и человека, придумавшего Емельяна-перезимника, глупым назвать нельзя. Он не богословствовал, а запоминал. Тридцать один день в месяце, и все они на память, и всякому нужна зацепка, а созвучие есть самая крепкая зацепка, какая бывает. Худо только тогда, когда зацепку принимают за причину и начинают ждать бурана оттого, что святого зовут Емилианом. Сам Емилиан жил в тёплой приморской земле, где буранов не бывает вовсе, и о русских метелях не слыхал.

 Старики в Тульской земле, следившие в этот день за ветром, судили по нему о лете, говоря, что коли на Амельяна подует с Киева, то быть лету грозному, а вторили им и рязанские крестьяне, у которых ветер с юга сулил грозное лето, а иней на стогах лето мокрое. В южных губерниях ветер с Чёрного моря в эту пору обещал лето с великой грозой. Южный ветер зимою и вправду приходит с той стороны, откуда летом идут грозовые тучи, так что наблюдение это не о будущем, а о постоянном пути ветра над этой землёй, и в нём есть смысл.

 С давних времён в Емельянов день было принято угощать кума с кумой, крестного и крестную, и угощение это, по мнению крестьян, давало здоровье крестникам. Кум и кума, приходя в званый дом, приносили в подарок брусок мыла да полотенце, говоря, что вот тебе, кума, мыльце да белое белильце для крестника, и этим мылом надлежало впервые искупать ребёнка. «Спасибо куме, что до кума добра» (Даль), а тут добра она была до крестника.

 Дар выбран не случайно и не по бедности. Мыло в крестьянском дому было вещью не всякий день покупной, его варили сами из золы и сала либо брали в лавке за деньги, и стоило оно ощутимо. А главное, оно есть вещь для ребёнка и только для него, ибо взрослый обойдётся и щёлоком. Крестный, принося мыло и полотенце, приносил не гостинец, а участие в уходе за младенцем, и это и есть настоящий смысл подарка. Он говорит родителям без слов, что берётся не только праздновать, но и содержать. «Голодной куме хлеб на уме» (Даль), а этой куме на уме крестник, и потому несёт она не то, что вкусно, а то, что нужно.

 Окатывая ребёнка водою, приговаривали особые слова. На Пинеге говорили о царе морском, царе двинском и царе пинежском, прося воды на живот и на здравие раба Божия, на чистоту его и на красоту его, а самым простым было доныне употребляемое присловье о гусиной воде и Иванушкиной худобе.

 Приговоры эти не равны. Пинежский обращён к царям вод, то есть к тем, кого никогда не было, и просит у них здоровья для крещёного человека, названного тут же рабом Божиим. Одно с другим не сходится, и просить у речного царя о том, что даёт Бог, значит не усилить молитву, а подменить её. Второй же приговор ни к кому не обращён вовсе. Про гусиную воду говорят и нынче, говорят с улыбкой, и это присказка, какою утешают плачущего в тазу ребёнка, а не заклинание. Присказку эту трогать незачем, а вот царей морских лучше оставить в былинах, где им и место.

 Дивна в этом обычае осмысленность народного календаря и его глубинная человечность. Как осознанно вслед за Рождеством Христовым справляются Бабьи каши, праздник повитух и рожениц, так за Крещением Господним отмечается день крестных родителей, кума и кумы. Порядок выходит стройный и вовсе не случайный, ибо сперва чествуют ту, что приняла ребёнка на свет, потом тех, кто принял его от купели. Так календарь сам собою проговаривает, что у ребёнка кроме отца с матерью есть ещё двое взрослых, обязанных ему.

 На Емельяна окончательно прощались с колядными праздниками, а долгим зимним вечером, по той же присловице о Емеле, рассказывали истории и сказки. Метель на дворе к тому располагает, ибо работы дальней нет, из избы не выйти, а лучина горит долго. «Быль не сказка, из неё слова не выкинешь» (Даль), и деревенский рассказчик разницу эту знал твёрдо, и слушатели знали, и никто сказку за быль не принимал.

 Вечер этот приходится ровно на день, названный по говорению. «Мелет день до вечера, а послушать нечего» (Даль). Против такого пустословия и стоит нынешняя присловица. Говорить в метель будут все и много, а спрос за сказанное придёт после.

 Зимний мясоед шёл своим чередом, и свадебная пора вместе с ним, отчего метель попадала в свадебный поезд и портила праздник. «Метель на свадебный поезд, всё богатство выдует» (Даль), говорили о таком случае, и говорили с досадой, а не со страхом, ибо ехать за невестой в буран накладно и мешкотно, и приданое, увязанное на возах, заметает мокрым снегом.

  Стол нынче гостевой, ибо в дом званы кум с кумой, а гостю ставят не то, что едят всякий день. «Ладно, кума, что к куму в гости пришла» (Даль), и ставят ей лучшее, что есть в дому.

 Гостям подают окорок, и это лучшее, что есть в избе на исходе января. Свинью, резанную перед Рождеством, разобрали всю ещё в первую декаду, но окорока её тогда же засолили в кадке, и с ними обходятся иначе, чем со свежиной, ибо их не едят, а выдерживают. Двадцать дней в крепком рассоле есть срок малый, и на большой окорок его мало, а на малый, от подсвинка, довольно, и потому вынимают нынче не самый крупный, а тот, что поменьше, и после отваривают, а не вялят. Зимний стол весь держится на сроках, и хозяйка, вынувшая окорок раньше времени, получит не окорок, а солёное мясо.

 Окорок варёный

 Окорок вынуть из кадки, обмыть от рассола и держать в холодной воде часа три, переменив воду дважды, ибо иначе будет солон до горечи. Кто солил крепко, тот вымачивает и дольше, и пробу берёт от края ножом.

 Положить в большой чугун кожей вверх, залить холодной водою так, чтобы покрыла целиком, и поставить в печь. Довести до самого малого кипения и снять пену. Кипеть окорок не должен вовсе, а должен едва подрагивать, ибо от сильного огня мясо стянется и сделается сухим.

 Положить луковицу, морковь, десяток горошин перца, лавровый лист и, если есть, горсть сухого можжевелового ягодника. Держать в спадающем жару из расчёта около часа на каждый килограмм веса. Готовность пробовать спицей у самой кости, и коли идёт свободно и без розового сока, значит поспел.

 Вынимать не сразу. Дать окороку остыть в том же отваре часа два, отчего он останется сочным, а после выложить на доску, снять кожу и обровнять сало, оставив его ровным невысоким слоем.

 Подавать холодным, нарезав поперёк волокна тонко, а к нему хрен, тёртый с квасом, и ржаной хлеб. Отвар не выливать, ибо на нём назавтра ставят похлёбку, только соли в неё не класть вовсе.

  Мельничный жёрнов есть самая тяжёлая вещь в деревне. Его не поднимет и не сдвинет один человек, его везут на телеге вдвоём и втроём, и когда он ложится, под ним не остаётся ничего целого. Вещь эта в хозяйстве мирная и нужная, ибо она кормит, и она же есть готовый образ непоправимости, потому что упавший жёрнов назад не поднимешь и того, что под ним, не выправишь.

 А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жёрнов на шею и потопили его во глубине морской (Мф. 18:6).

 Слова эти сказаны о детях и сказаны тем самым голосом, который в других местах прощает разбойника и обедает с мытарями. Тут прощения не обещано вовсе, и это единственное место, где предложен исход хуже утопления. Значит, дело важное.

 Соблазнить малого не означает непременно совратить его или научить дурному нарочно. Слово это шире и страшнее, ибо означает поставить преткновение, положить на дороге то, обо что человек споткнётся и упадёт. Ребёнок падает не о наставление, а о зрелище. Он видит, как крестный, который держал его над купелью, бранится за столом. Он слышит, как при нём перемывают соседа. Он замечает, что дома молятся, а на дворе обвешивают. И преткновение положено, и никто ничего для этого не делал нарочно.

 «Мелет и жернов и язык» (Даль), и тот и другой сошлись в одном дне. Емеля мелет языком, потому что метель за окном и делать нечего, и мелет он при детях, потому что дети тут же на печи и деваться им некуда. «Языком мели, а руками не разводи» (Даль), сказано шутя, а нынешний стих говорит всерьёз, ибо руками соблазняют реже, чем языком.

 Восприемник у купели говорит за младенца те слова, которых тот сказать не может, и отрекается за него, и сочетается за него Христу. Это не почётное звание и не свойство с родителями, а обязанность, взятая вслух и при свидетелях. И спрос с восприемника не за подарки к именинам, а за то, споткнётся ли крестник о его жизнь.

 Спроси же себя нынче об одном, и вопрос будет неприятный. Что видит и слышит от тебя ребёнок, за которого ты когда-то поручился, и чему он выучится, глядя не на твои слова, а на твои привычки?

 И тебе, кум и кума, довольно на нынешний день одного дела. Не подарка и не гостинца, а разговора. Пойди к своему крестнику, если он жив и близко, и просто побудь с ним час, а если далеко, то напиши или позвони. Восприемник, которого крестник знает в лицо, стоит дороже всякого мыла, и обещание, данное у купели, тем и держится, что человек приходит.

 Емилиа́не о́тче, испроси́ нам у Го́спода стра́ха Бо́жия пред ма́лыми си́ми и удержа́ния язы́ка, да не бу́дет сло́во на́ше преткнове́нием де́тям на́шим. Моли́ Бо́га о нас.