Аким и Анна, Поднесеньев день
Впотьмах и гнилушка светит. (В. И. Даль)
Нынче день ровно равен ночи, а с завтрашнего ночь начнёт брать своё.
Точных снарядов для того, чтобы вычислить этот час, у крестьянина не было, да он и не искал их. Равноденствие в народном счёте было не мгновением, а порой, растянутой на несколько дней, и внутри этой поры каждый день нёс своё и оговаривался отдельно. Нынче день сравнялся с ночью. Двадцать пятого скажут, что солнце пошло на убыль. А двадцать седьмого станет Воздвижение, и вот там будет главный поворот, потому что от него церковный год перекладывается с лунного счёта, по которому ходит Пасха, на солнечный, по которому стоит Рождество, и духовная жизнь делится надвое ровно.
Церковь поминает нынче праведных Иоакима и Анну, родителей Девы Марии, и поминает их назавтра после Её Рождества. Вчера чествовали Дочь, нынче тех, кто Её вырастил и отдал. Им молятся при бесплодии и при трудных родах, потому что они сами прошли этот путь до конца и дождались.
День звали и Поднесеньевым, потому что молодожёны в эту пору угощали свою родню. Обычай этот не сам по себе, а последнее звено свадебного круга: Терещенко пишет, что родные и родственники собираются на обед к молодым и что этим сельская свадьба и оканчивается. Гости смотрели, как молодые живут, а молодая хозяйка в первый раз при всех показывала, что умеет.
На стол в такой день ставили яичницу, и была она не будничной едой, а последней щедростью года, потому что к осени куры линяют и нестись перестают.
Света убывает, а свет не убывает.
Праведные Иоаким и Анна стоят в святцах сразу за Рождеством Богородицы, и порядок этот не случаен. Вчера праздновали Дочь, нынче поминают родителей, и в церковном обиходе их зовут Богоотцами. Оба состарились бездетными, оба несли этот укор при людях всю жизнь, и оба дождались. Оттого к ним и обращались с тем, с чем больше не к кому: при бесплодии, при трудных родах, о даровании ребёнка. Почитались они помощниками рожениц, и повитуха перед тяжёлым делом поминала их первыми.
Природное содержание дня простое и большое. Нынче день равен ночи. Дальше света будет убывать, а тьмы прибывать, и так до самого декабря. Для человека, работавшего при дневном свете и жёгшего вечером лучину, это не отвлечённое сведение, а прямая перемена жизни: вечера станут длиннее, работы в потёмках больше, лучины уйдёт вдвое. Оттого поворот и отмечали, и отмечали не мгновением, а порой в несколько дней. О погоде в этот день судили по паутине, «много тенетника, к ясной осени и холодной зиме».
Солнце в этот день чествовали, и народ просил у него отогнать «подступающую к воротам потемь». Обращение это может показаться странным, но за ним стоит то, чему народ был научен книгой. Житие Кирилла и Мефодия, которое на Руси читали и любили едва ли не больше всех прочих и которое было для простого человека и катехизисом, и учебником догматического богословия разом, объясняет солнце прямо. Святитель Димитрий Ростовский приводит это объяснение так: «Так в солнце, созданном Богом в образе Святой Троицы, находятся три вещи: круг, светлый луч и теплота. Во Святой Троице солнечный круг есть подобие Бога Отца. Как круг не имеет ни начала, ни конца, так и Бог безначален и бесконечен. Как от солнечного круга происходит светлый луч и солнечная теплота, так от Бога Отца рождается Сын и исходит Дух Святой». И заключает: «как солнце, состоящее из трёх предметов, круга, светлого луча и теплоты, не разделяется на три солнца, так и Пресвятая Троица, хотя имеет Три Лица, однако не разделяется Божеством на три бога, но есть Один Бог». Стало быть, крестьянин, поднимавший глаза к солнцу, глядел на образ, а просил у Того, Чей это образ, и никакой ошибки тут нет.
Мирское же содержание дня всё в одном обычае. Молодожёны, обвенчанные в прошлую пору, нынче угощали свою родню, и день оттого звался Поднесеньевым. Терещенко, описывая сельскую свадьбу, доводит её именно до этого места: сперва молодые ходят на поклоны к своим родителям, которые угощают их по-домашнему, а потом «родные и родственники собираются на обед к молодым», и «этим оканчивается сельская свадьба». Почти целую неделю новобрачных зовут ещё по домам родственники, и всякий одаривает их, кто чем богат. А обед у молодых был всему этому концом и проверкой разом, потому что после сытного стола хозяйка показывала гостям всё своё хозяйство, а хозяин водил их по двору.
Подносила угощение сама молодая, обходя гостей по кругу, и оттого при поднесении говорили прибаутку, которая до нас дошла целиком: «Поднесеньев день, лей, лей, кубышка, поливай, кубышка, пейте, гости, пейте, хозяйского добришка не жалейте!» Смысл её не в том, что налито, а в том, что хозяйского не жалеют, и в этом вся мера дня. Питьём у нас на такой стол идёт квас.
Яйцо в крестьянском хозяйстве было продуктом не всегдашним, а сезонным, и нынешний день приходится ровно на его границу. Летом курица несёт много и почти каждый день, к осени начинается линька, несушка замолкает, а зимой в холодном курятнике яиц почти нет до самой весны. Значит, всё, что снесено к сентябрю, это последнее перед долгим перерывом, и осенняя яичница на праздничном столе не «что попроще», а щедрость на исходе. Считали яйца поштучно и раздавали поровну, как раздают хлеб ломтями, и Ковалёв записал эту меру прямо: в скоромные дни к щам давали яйца, варенные вкрутую, по две штуки на брата.
Но главное в судьбе яйца не куры, а устав. Постных дней в году больше половины, и во все эти дни яйца на столе нет вовсе, ни отдельно, ни в тесте, ни в начинке. Прибавьте к этому осенний и зимний перерыв, когда его нет и по самой природе, и выйдет, что яйцо стояло перед крестьянином едва треть года. Оттого оно и не сделалось у нас едой будничной, как сделалось в иных землях, а осталось едой отмеченной, той, что подают, когда есть что праздновать. Оттого же не завелось на русском столе и многого из того, что из яйца можно сделать: ни соусов на желтках, ни сдобной выпечки европейского счёта, где яйца идут десятками. Церковный устав держал руку хозяйки крепче всякого поварского обычая, и в этом смысле он был не запретом, а мерой.
Постного блюда нынче рядом со скоромным не будет, и это нарочно. День у нас об яйце, а в постный день яйца не едят, и поставить рядом стороннее варево значило бы сказать неправду о самом устройстве года. Если нынешнее число пало на среду или на пятницу, то яичница подождёт до разговения, а сегодняшний рассказ пусть будет о том, чего сегодня не едят. Крестьянин так и жил, и добрая половина его года была рассказом о том, чего нельзя.
Сама же яичница на русской печи не та, что на плите. Сковороду с открытым огнём снизу заменяет глиняная латка, поставленная в вольный дух, и яйцо в ней не жарится, а запекается, и потому не подгорает и не резинится, а садится нежным и высоким. Терещенко застал яичницу общим женским блюдом: при засевании ярового женщины готовили её и пировали сами, а на Никольщине она стояла на столе рядом с пирогами. Яйцо у нас нынче выходит героем впервые, а прежде ходило спутником, второго сентября рубленым в начинку пирога с опятами. От драчёны двадцать восьмого июля эта яичница отличается тем, что там яйца взбиты с мукой и молоком в одно тесто, а тут они кладутся целыми и целыми же должны остаться.
Яичница в латке
Латку или невысокий глиняный горшок изнутри густо обмазать топлёным маслом, не жалея, потому что от скупости яйцо пристанет намертво. Разбить яйца по одному в чашку, а из чашки осторожно выпускать в латку, чтобы желтки легли рядом и не растеклись друг в друга, счётом по два на едока. Посолить сверху, но не по желткам, а по белку, иначе на желтке останутся белые крапины. Влить по краю четверть стакана молока на каждые шесть яиц, не размешивая. Поставить в вольный дух остывающей печи и держать, не трогая и не заглядывая часто, пока белок не станет ровно белым, а желток не подёрнется сверху тонкой матовой плёнкой и останется мягким внутри. Готовое не перекладывать, а подавать в той же латке, и есть общей ложкой из середины, как ели. Кто любит посытнее, тот кладёт на дно под яйца ломтики вытопленного сала или вчерашнего варёного мяса, и тогда это уже целый обед.
Сегодня день и ночь стоят вровень, а завтра ночь пойдёт вперёд и не остановится до самого декабря. Крестьянин не считал часов и не знал слова «равноденствие», но чувствовал этот рубеж кожей, потому что за ним начиналась тяжёлая половина года. Работать станет темнее, вставать в потёмках, ложиться при лучине, и всякое дело потребует вдвое.
«И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1:5).
Иоаким и Анна прожили в убывающем свете всю жизнь. Бездетность в их время была не частным горем, а укором при людях, и укор этот повторялся каждый год, при каждом празднике, при каждом чужом ребёнке. Они старели, и с каждым годом надежды становилось меньше ровно так же, как с каждым днём после сегодняшнего становится меньше света. И заметьте, чем всё кончилось. Свет не прибавился. Он пришёл. Архангел встал в горнице, когда по всякому человеческому расчёту было уже поздно, и ни один прошедший впустую год от этого не отменился и не был возвращён.
Апостол не обещает, что тьмы не будет. Он говорит, что тьма не объяла света, и это совсем другое обещание, гораздо более скупое и гораздо более надёжное. Не «станет светло», а «не погаснет». И если ты сейчас в той половине года, где темнеет с каждым днём, и считаешь, сколько уже потеряно и сколько ещё придётся, то держись не за расчёт, а за то, что горит. Оно малое. Оно и должно быть малым, потому что свет узнают не по размеру.
Вот и свет Акимова дня. Он не в том, чтобы дождаться, когда снова станет длинный день, до этого ещё полгода. Он в том, чтобы засветить свою лучину и не гасить её раньше срока. Тьмы будет много, а объять она не сможет.
Пра́веднии Богоотцы́ Иоаки́ме и А́нно, научи́те нас не счита́ть поте́рянных лет и не гаси́ть све́та пре́жде вре́мени. Моли́те Бо́га о нас.
Пра́ведные Богоотцы́ Иоаки́м и А́нна
И́же в зако́нней благода́ти пра́ведни бы́вше, младе́нца Богодарова́ннаго ны́не ро́ждшии Иоаки́м и А́нна, соблюда́ют, ве́рою пою́щия вас, от вся́каго прило́га сопроти́внаго.
Иоаким происходил от Давидова сына Нафана, то есть из рода царского, а Анна была дочерью священника Матфана из племени Ааронова, то есть из рода архиерейского. Оба жили в Назарете, оба состарились бездетными и оба дождались дочери в таких летах, когда о детях уже не говорят. Дочь эту, единственную и позднюю, они по обещанию отдали на служение в Иерусалимский храм, когда Ей исполнилось три года. Церковь зовёт их Богоотцами и поминает назавтра после Рождества Пресвятой Богородицы.
Порядок этот стоит заметить особо. Праздник у Дочери, а у родителей день следом, и так оно всегда и бывает. Народ знает это устройство и говорит о нём с той стороны, с какой оно касается детей: «Кто родителей почитает, тот вовеки не погибает». А Евангелие говорит о тех, кто делает главное и остаётся невидим: «Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (Мф. 6:3–4). Иоаким и Анна и есть та левая рука, о которой правая не знает. На иконе-притче слева видно назаретский дом, где стареющие муж и жена стоят порознь у двух окон и оба смотрят наружу, а справа деревенскую горницу, где молодая хозяйка обносит сидящую за столом родню, и старшая свекровь глядит на неё оценивающе.
Именины нынче у Иоакимов, Акимов и Анн, и имён этих в русском обиходе было много, а от Иоакима пошло и просторечное Аким, которым день и зовётся. Поклониться праведным можно в Иерусалиме, где, по преданию, стоял их дом близ Овчей купели, а в России им посвящали приделы при Рождество-Богородицких храмах, и это правильно, потому что порознь их и не поминают. житие
Праведные Иоаким и Анна, родители Пресвятой Богородицы, жили в Назарете Галилейском. Иоаким был сыном Варпафира и вёл своё происхождение от Давидова сына Нафана, так что род его был царский. Анна была младшей дочерью священника Матфана из племени Ааронова, и род её был архиерейский. Так соединились в их доме два рода, из которых должна была произойти Пречистая Дева.
Жили они благочестиво и тихо, и всё имение своё делили на три части: одну отдавали на храм, другую нищим и странникам, а третью оставляли на нужды дома. Были они богаты, но богатства своего не берегли, и всякий приходивший к ним не уходил ни с чем.
Одно только горе лежало на них всю жизнь. Детей у них не было. У иудеев бесплодие почиталось не бедой, а знаком гнева Божия и укором, потому что всякий израильтянин надеялся, что от его семени произойдёт обещанный Спаситель, и бездетный лишался этой надежды и как бы выпадал из народа. Иоаким и Анна прожили в супружестве около пятидесяти лет, и укор этот носили при всех, и всё это время не переставали молиться.
Однажды в великий праздник Иоаким пришёл в Иерусалимский храм принести жертву, но священник не принял её и отказал ему при народе, сказав, что недостойно приносить дар Богу тому, кто не оставил потомства в Израиле. Иоаким отошёл в глубокой печали и не вернулся домой, а ушёл в пустыню к своим стадам и там постился сорок дней и сорок ночей, говоря себе, что не будет ни есть, ни пить, доколе не услышит его Господь.
Анна, узнав о случившемся, скорбела вдвое, ибо считала себя виновницей мужнего бесчестия. Выйдя в свой сад, она увидела на дереве птичье гнездо с птенцами и заплакала ещё горше, говоря, что даже птицы небесные плодовиты пред Господом, а она одна бесплодна. И молилась она так, что если Бог даст ей дитя, она отдаст его на служение Господу.
И вот обоим, порознь, в один и тот же час явился ангел Господень. Анне в саду он сказал, что молитва её услышана и что она родит Дочь преблагословенную, Которою благословятся все племена земные и через Которую дано будет спасение всему миру. Иоакиму в пустыне было возвещено то же самое, и велено идти в Иерусалим, где у Золотых ворот он встретит жену свою.
Так и вышло. Оба поспешили к храму и сошлись у Золотых ворот, и, встретившись, рассказали друг другу о бывшем им извещении, и вместе принесли благодарение Богу.
В должное время у них родилась Дочь, и нарекли Ей имя Мария, как повелел архангел. Обещание своё они исполнили в точности: когда Отроковице исполнилось три года, они привели Её в Иерусалимский храм и отдали на воспитание, и с того дня видели Её редко.
Иоаким прожил после того около двадцати лет и скончался восьмидесяти лет от роду. Анна пережила его на два года и преставилась в Иерусалиме, куда переселилась ближе к Дочери. Церковь чтит их как Богоотцов и поминает на каждом отпусте богослужения последними из святых, перед самым концом, и в этом воздаётся им то, чего они при жизни не искали.
По церковному преданию и святителю Димитрию Ростовскому
Евангельские чтения
Исцеления. Предания человеческие и заповеди Божии
В то время, когда вышел Иисус из лодки, тотчас жители земли Геннисаретской, узнав Его, обежали всю окрестность ту и начали на постелях приносить больных туда, где Он, как слышно было, находился. И куда ни приходил Он, в селения ли, в города ли, в деревни ли, клали больных на открытых местах и просили Его, чтобы им прикоснуться хотя к краю одежды Его; и которые прикасались к Нему, исцелялись. Собрались к Нему фарисеи и некоторые из книжников, пришедшие из Иерусалима. И, увидев некоторых из учеников Его, евших хлеб нечистыми, то есть неумытыми руками, укоряли. Ибо все фарисеи и все Иудеи, держась предания старцев, не едят, не умыв тщательно рук, и, придя с торга, не едят не омывшись. Есть и многое другое, чего они приняли держаться: наблюдать омовение чаш, кружек, котлов и скамей. Потом спрашивают Его фарисеи и книжники: зачем ученики Твои не поступают по преданию старцев, но неумытыми руками едят хлеб? Он сказал им в ответ: хорошо пророчествовал о вас, лицемерах, Исаия, как написано: «люди сии чтут Меня устами; сердце же их далеко отстоит от Меня. Но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим» (Исаии 29, 13). Ибо вы, оставив заповедь Божию, держитесь предания человеческого.