Всякий гад на свой лад (Даль), и у каждого свой срок ложиться. Имя дню дал не святой, а народное ухо. Священномученик Автоном стал у нас Артамоном, и это уже третий такой случай за месяц, ибо двадцатого числа преподобный Лука сделался Луковым праздником по созвучию с огородным растением, завтра Корнилий станет Корнильем по созвучию с корнем, а нынче Автоном сделался Артамоном просто потому, что так удобнее выговорить. Прозвание же Змеевик пристало к нему по сроку, а не по житию.

 Прост, как свинья, а лукав, как змея (Даль), молвит народ о человеке, а не о твари. Змеиный узел дня стоит того, чтобы разобрать его по частям. Народ говорил, что нынче змеи в последний раз выходят на волю, перебираются из полей в леса, уходят в вертепы и прячутся в землю до весны, а распоряжается этим сам Артамон, «последний раз змей на волю отпускает, а после зазывает их в норы и затворяет в глубинах земных на замок». Замок тут поэзия, а вот всё остальное правда. Змея холоднокровна и живёт по температуре земли, а не по своей воле. Как земля выстывает, она перестаёт есть, делается вялой и медленной и сползается на зимовку, часто по многу штук в одно место, в старую нору, под выворотень, в расщелину камня, ниже глубины промерзания. Там она и лежит оцепенев до весны. Крестьянин этого не знал, но видел итог, ибо после этих чисел змея пропадает, будто её и правда заперли.

 Отсюда и осторожность, которую держали в эти дни. В лес ходить остерегались, и не потому, что змея стала злее, а ровно наоборот, потому что она стала медленной. Оцепеневшая змея не уползёт от шагов и не подаст голоса, она лежит в палой листве или на тёплом камне, и на неё легко наступить, а укусит она и полусонной. Так что запрет был не суеверием, а простым правилом ходьбы по осеннему лесу.

 Второй ключ равноденствия приходится тоже на нынешнее число. Двадцать второго сравнялись день и ночь, нынче говорят, что солнце пошло на убыль, а полный поворот отдан Воздвижению, двадцать седьмого. Точных снарядов у крестьянина не было, и он держал равноденствие не мгновением, а порой в несколько дней, отмечая внутри неё каждую перемену отдельно.

 Смотрели в эти дни и на лист. «Если лист с берёзы и дуба опадёт не чисто, жди суровую зиму», говорили о том, что часть листвы остаётся висеть на ветвях сухой, не опав как положено. Собирали и рябину, за которой главный ход был двумя днями раньше, на Рябинники, и о ней там сказано подробно.

  Не покидай в запас дела, а покидай в запас хлеба, и осень тем и занята, что всё живое прячет своё на зиму, и человек в этом ряду не первый и не особенный. Змея уходит в землю, медведь набивает брюхо и ложится в берлогу, мышь тащит зерно в нору, белка сушит гриб на сучке, а хозяйка нижет яблоки на нитку. Разница только в том, что зверю запас нужен на себя одного, а человеку на дом, на скотину и на гостя, и потому он один считает свой запас и знает ему счёт. Про это и сказано у Даля коротко, «Запас мешку не порча», и ещё короче, «Запасливый лучше богатого».

 Яблоко от яблоньки недалеко откатывается (Даль), а сушёное не откатится никуда. Яблоко к этому числу дозрело в последних, поздних сортах, тех, что снимают позже всех и что до весны в свежем виде не долежат. Яблоки к столу и пекут с мёдом, и мочат в кадке, а нынче идёт способ самый простой и самый ходовой, сушка. Сушёное яблоко не портится долго, места не занимает вовсе, а зимой из горсти таких ломтиков выходит и питьё, и начинка, и сладость к чаю, когда никакой другой сладости в доме нет. Тем сушка и хороша, что берёт она то яблоко, которому в свежем виде всё равно не долежать, и делает из него запас на всю зиму.

 Яблоки, сушённые в печи и на нитке

 Брать яблоки поздние, твёрдые и кислые, потому что сладкие и мягкие при сушке темнеют и делаются как тряпка. Обмыть, обтереть насухо, сердцевину вынуть, а кожицу не снимать, в ней вся крепость. Резать поперёк кружками или дольками миллиметра в три толщиной, но не тоньше, иначе высохнет в бумагу и рассыплется. Чтобы ломтики не почернели, опустить их ненадолго в холодную подсоленную воду, ложка соли на ведро, и дать стечь на холсте.

 Сушат двумя способами, и лучше обоими сразу. Первый на воздухе. Ломтики нанизывают на суровую нитку, не вплотную, а с зазором, чтобы между ними ходил воздух, и развешивают в сенях или под навесом, где сухо и сквозит, но нет солнца, ибо на солнце яблоко выгорает и теряет вкус. Висят такие нитки от недели до двух. Второй способ печной. В печи ломтики раскладывают в один слой на чистом листе или на соломе, застланной холстом, и задвигают следом за хлебами, когда рука в устье терпит счёт до двадцати. Держать часа три или четыре, раза два перемешав и вынув лист остыть, а после досушить на воздухе.

 Готовность узнают на ощупь, ибо готовый ломтик гнётся и пружинит, а не ломается и не липнет к пальцам. Пересушенное станет крошиться и потеряет дух, недосушенное заплесневеет в мешке. Хранить в холщовом мешке или в берестяном коробе, но не в глухой посуде, потому что сушёное яблоко должно дышать. Раза два за зиму мешок перебирают и просматривают, а если завёлся червяк, всё выносят на мороз на сутки.

  Змея уходит в землю не умирать. Она сползается с другими в старую нору, забивается ниже той глубины, куда достанет мороз, и лежит там оцепенев всю зиму, не двигаясь и почти не дыша. Со стороны это неотличимо от смерти, и крестьянин, разрывший осенью такую нору, увидел бы холодный неподвижный клубок. А весной, когда земля отойдёт, тот же клубок расползётся и уйдёт по своим делам.

 «Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет; и когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно» (1 Кор. 15:36-37).

 Тут надо читать внимательно, потому что апостол говорит не то, чего от него ждут. Он не утешает и не смягчает. Он говорит прямо, что посеянное умирает, и не притворяется, будто оно только заснуло. Зерно, брошенное в землю, сгнивает, и оболочка его разрушается, и того зерна, которое ты держал в горсти, больше нет и не будет. И только на этом условии из него выходит колос. Апостол прибавляет и вторую вещь, ещё более неудобную, ибо сеешь ты не тело будущее, а голое зерно. То есть ты понятия не имеешь, что вырастет, и узнать заранее не можешь, и по зерну колоса не угадаешь.

 Священномученика Автонома убили в храме, во время литургии, посреди службы. Он бежал от гонения из Италии, обошёл Вифинию, обратил множество народа, поставил церковь и пошёл дальше, к тем, кто был дальше всех от веры. Он не увидел, что из этого вышло, и не мог увидеть. А если ты сейчас делаешь что-то, чего сам не увидишь доведённым до конца, растишь ли ребёнка, держишь ли дело, тянешь ли то, что тянуть некому, то знай, что видеть плод не входит в условие. Входит только сеять и не удерживать зерно в горсти, потому что в горсти оно точно останется одно.

 Вот и затвор Артамонова дня. Земля закрывается, и всё, что должно в ней пролежать, ляжет и пролежит. Наше дело положить туда то, что стоит того, чтобы весной взойти.

 Священному́чениче Автоно́ме, научи́ нас се́яти, не тре́буя ви́деть плода́, и оставля́ти нача́тое на Бо́жии ру́ки. Моли́ Бо́га о нас.