Каков корень, таков и отпрыск, молвит народ, а тут и корень был не виден до срока. Земледельческое сознание взяло от святого одно имя. Корнилий услышался как корень, и на этом всё знакомство кончилось, а к самому дню приурочилась уборка корневых овощей. Приём этот у народного месяцеслова рабочий и постоянный, ибо двадцатого числа преподобный Лука стал Луковым праздником, двадцать пятого Автоном сделался Артамоном, нынче Корнилий сделался Корнильем. Никакой насмешки тут нет, память крестьянская держалась за созвучие, потому что оно легче ложится на язык, чем житие, которого он не читал.

 Копали в этот день всё, что растёт вниз. Картофель, брюкву, морковь, хрен, и не копали только репу, потому что у неё свой срок и свой день, двадцать восьмого, на Никиту Репореза. Поспешишь, да людей насмешишь (Даль), а тут поспешить приходилось, ибо мороз не ждёт. Работа шла спешно и всем двором, потому что после первых крепких утренников корень в земле уже не сберечь, ибо подмороженный, он делается водянистым, а при оттаивании быстро гниёт и в яме заражает соседние.

 Считали при этом, что с нынешнего числа рост прекращается вовсе. «С Корнилья корень в земле не растёт, а зябнет», говорили одни, то есть держать его дольше уже незачем, прибавки не будет. «Корнильев день на дворе, всяк корешок в своей поре», прибавляли другие. А третьи говорили совсем коротко и как приказ, «Корнилий святой, из земли корневище долой».

 Наблюдение это верное. Корень набирает вес, пока ботва зелена и работает, а как только ботва пожелтела и полегла, приток вниз прекращается, и всё, что растение могло отдать, оно уже отдало. Дальше корень только сидит в остывающей земле и теряет, а не приобретает.

 О погоде примечали двумя приметами, обе про то, что будет назавтра. «Если луна покраснела, жди ветра-пострела», говорили о красноватом лунном круге, какой бывает при мгле в воздухе. А про осенний дождь сказано было ласково и совсем не по-хозяйски, ибо он к земле припадает, землю целить начинает. Дождь этот полю уже не нужен, урожай снят, и потому в нём видели не работу, а утешение.

  Прежде стола нынче яма, потому что всё, что выкопано сегодня, надо схоронить так, чтобы оно дожило до весны. Копают её на сухом высоком месте, куда не подходит вода, глубиною человеку до плеча, дно и стены выстилают сухой соломой в ладонь толщиной. Корень укладывают рядами, пересыпая каждый ряд сухим песком или сухой землёй, чтобы корни не касались друг друга, ибо через касание и переходит гниль, а разные корни не мешают в кучу, но кладут слоями с прослойкой, потому что и лежат они по-разному, и пахнут по-разному. Сверху идёт солома, на солому земля холмом, и холм оправляют лопатой, чтобы вода скатывалась. Главная же хитрость в отдушине, ибо свежий корень в яме дышит и греется, и без отдушины первым делом запреет середина; для того в бурт ставят стоймя пучок соломы или связанные жердины, а в крепкий мороз отдушину затыкают и в оттепель открывают снова. Раскрывают яму зимой не когда придётся, а в морозный день с утра, берут разом на неделю и тут же закладывают.

 Брюква стояла на крестьянском столе рядом с репой и делала ту же службу, но делала её дольше. Она крупнее, плотнее и суше репы, варится и парится вдвое дольше, а вкус у неё слаще и с горчичной жилкой, которая после первых холодов слабеет. Не всё то золото, что блестит (Даль), и не всякий корень хорош, что крупен. Главное же её достоинство не во вкусе, а в лёжкости, ибо репа к весне дрябнет и пустеет, а брюква в яме лежит до нового урожая, не теряя ни веса, ни плотности. Оттого её и сажали много, кормили ею и людей, и скотину, и держали за корень зимний, в отличие от репы, корня осеннего. Похлёбкин ставит её наравне с репой в постных щах и в окрошке, то есть была она едой рядовой и будничной, а не праздничной.

 В печной арке корней брюква приходит седьмой и последней, ибо до неё в горшок шли репа десятого августа, калина одиннадцатого, морковь двадцать четвёртого, свёкла первого сентября и тыква дважды, шестого и семнадцатого. Идёт она нынче двумя дорогами, и разница между ними не в приправе, а в среде. В постный день брюква томится в собственном соку и под солью, и вся сладость её берётся из неё самой, от долгого печного жара. В скоромный её заливают молоком, и молоко забирает остаток горчичной жилки и связывает ломти в одно, отчего блюдо выходит гуще и мягче, а на вкус ближе к каше, чем к овощу.

 По-постному. Брюква, томлённая в горшке

 Брюкву вымыть, срезать кожуру толсто, не жалея, потому что под ней лежит горьковатый слой, и нарезать ломтями в палец толщиной. Уложить в глиняный горшок плотными рядами, пересыпая каждый ряд щепотью соли, а воды не подливать вовсе или подлить полстакана на большой горшок, не больше, потому что брюква сама даёт сок. Накрыть крышкой и оставить в спавшей печи на три часа, а лучше на четыре. Готовая должна потемнеть до цвета топлёного молока с рыжиной, сделаться мягкой насквозь и сладкой, ибо от долгого томления она отдаёт свою горечь и набирает сладость. Подавать горячей, полив постным маслом и посыпав крупной солью, или холодной, нарезав кубиками и заправив маслом с луком. Кто любит послаще, тот кладёт при укладке ложку мёду на горшок, но брюква хороша и без него.

 По-скоромному. Брюква, томлённая в горшке на молоке

 Брюкву очистить так же толсто и нарезать не ломтями, а кубиками с ноготь, потому что в молоке крупный кусок доходит неровно. Сложить в горшок, посолить, залить горячим молоком вровень с кубиками и положить сверху ложку топлёного коровьего масла. Горшок накрыть крышкой, а шов по краю промазать пресным тестом, чтобы молоко не убежало и не пригорело в устье, и поставить в спавшую печь часа на три. Готовое размешать деревянной ложкой прямо в горшке, и часть кубиков разойдётся, а часть останется целой, и от этого блюдо загустеет само. Подавать горячим, из того же горшка, а к нему ржаной хлеб. Кто держит скоромный стол побогаче, тот вмешивает в горячее ложку густой сметаны либо кладёт поверх румяных шкварок.

  Хозяин выходит копать и до последнего не знает, что вынет. Дом корень, а сторона похвальба (Даль), и корень этот тоже до поры невидим. Он ходил мимо этой гряды всё лето, полол её, окучивал, поливал в засуху, но что там внизу, ему было не видно ни разу. Бывает, что ботва стояла в пояс, а под ней сидит мелочь, и бывает наоборот. Проверить нельзя, подглядеть нельзя, а подкопать и посмотреть значит испортить.

 «Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он, ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе» (Мк. 4:26-28).

 В Кесарии Палестинской стоял римский сотник по имени Корнилий, начальник Италийского полка. Он был язычник и Христа не знал, но молился Богу, как умел, и раздавал милостыню, и делал это годами, без всякой уверенности, что его слышат. И однажды во время молитвы явился ему ангел и сказал слова, которых он не ждал, что молитвы его и милостыни твои пришли на память пред Богом. Заметьте тут сказано. Не «Бог теперь тебя услышал», а «пришли на память», то есть всё это время они где-то лежали, считались и хранились, и он об этом не знал. Счёт вёлся, пока он думал, что говорит в пустоту.

 Мы почти всегда работаем без обратной связи. Растишь ребёнка и годами не видишь, что из этого выходит. Держишь дом, ходишь за больным, тянешь дело, о котором никто не спросит, и не имеешь никакого способа проверить, есть ли толк. И оттого приходит мысль, что, может, толку и нет, а ты просто расходуешь себя впустую. Апостол Марк отвечает на это одной фразой, ибо земля сама собою производит. Твоё дело бросить семя, спать и вставать, а рост идёт без твоего пригляда и не по твоему расписанию. И если ты не видишь плода, это ещё ничего не значит, потому что корень никому не виден, пока не пришёл срок копать.

 Вот и корень Корнильева дня. Он растёт в темноте, о нём нельзя судить по ботве, и достают его один раз, и тогда сразу становится ясно всё. А до того копать не надо, надо полоть.

 Священному́чениче Корни́лие, научи́ нас де́лать до́брое, не прове́ряя пло́да, и ве́рить, что счёт ведётся не на́ми. Моли́ Бо́га о нас.