Три Арины стоят в русском году, и народ считал их по пальцам: «Арина-разрой берега, Арина-рассадница да Арина, журавлиный лёт, осенняя». Весенняя вскрывала реки, майская сажала рассаду, а нынешняя, третья, провожала птиц. По ней и день октября первый получал своё лицо.

 Журавлиный счёт у крестьянина был долгим. Ещё с августа, со Спаса, провожали первые станицы, и михеевская примета обещала по ним октябрьский холод. Нынче тот счёт закрывался. Смотрели, полетят ли журавли именно сегодня, и загадывали по ним всю переднюю осень: «Если на Арину журавли полетят, то на Покров надо ждать первого мороза, а если их не видно, раньше Артемьева дня не ударить ни одному морозу». Покров через две недели, Артемьев день в начале ноября, и выходило, что птица несла на крыле весь зимний расклад.

 Вслед уходящему клину кричали «Колесом дорога!», и в старину верили, что крик этот расстраивает журавлей и отвращает их от полёта, а чем дольше они остаются, тем позднее придёт зима. Кричали больше дети, а взрослые стояли и глядели из-под ладони, и в самом крике было куда больше прощания, чем ворожбы. Журавлей криком не воротишь, и никто всерьёз того не ждал. А слово выбрано было точно: колесом, по кругу, то есть уйди и вернись, доверши круг. Весной клин и вправду приходил тем же небом.

 Шиповницей звали Арину за ягодную работу дня. Шиповник к первому октября взят первыми утренниками, ягода его к этой поре полна и не жестка, и брали её семьями, с рукавицей, обирая колючие кусты по логам и межам. Часть ягоды тут же несли в вольный дух остывающей печи, и по избам начинал стоять тонкий яблочный запах сушки.

 Приметы дня глядели в зиму. Журавлиный полёт обещал мороз на Покров, а пустое небо отодвигало холода до Артемьева дня. По бурьяну судили о снеге: коли бурьяны выросли за лето очень высокие, быть снегу глубокому. А собиратели примет замечали и общее: из всех осенних вестников отлётная птица самый верный, и холода она предсказывает надёжнее любого другого знака.

  Шиповник на нашем столе впервые за весь год, и входит он не блюдом, а запасом. Сушёная ягода была в крестьянском доме первой аптекой: её заваривали от простуды, ею отпаивали ослабевших после хвори, её давали детям в зимнюю бескормицу, когда ни свежего яблока, ни ягоды в доме уже не сыскать. Сушили просто, россыпью в вольном духу, и ягоду при этом не резали и не кололи. Молоховец, правда, ведёт шиповник иначе, в варенье, с надрезом каждой ягодки и выниманием семян, но то работа барской кухни на сахаре. Деревенская сушка проще и надёжнее, ей не надо ничего, кроме печи.

 Сушёная ягода уже была на нашем столе нынешней осенью, только та сушка была едовая: яблоко резалось дольками и низалось на нитку, чтобы зимой идти в пироги и в сладкую воду. Шиповник сушат не в еду, а в питьё, целой ягодой и про чёрный день. Пьют его горячим настоем, с мёдом вприкуску, и лучше такого питья от осенней стыни в деревенском обиходе не было.

 На всякий день. Шиповник, сушённый в вольном духу

 Ягоду брать после первых утренников, полную и алую, обирать с рукавицей и перебрать дома, откинув мятую и червивую. Мыть не мыть, а лишь обтереть от пыли сухим полотном. Рассыпать в один слой на противне или на чистой соломе и поставить в печь после хлебов, в вольный, уже нежгучий дух, оставив заслонку неплотно. Держать до вечера, а наутро повторить, и так два или три раза, покуда ягода не станет тёмной, морщинистой и звонкой на пересыпку. Пересушивать до черноты не надо. Ссыпать в холщовый мешочек или в сухую корчагу под крышку и держать в сухом месте до самой весны.

 На всякий день. Настой шиповниковый с мёдом

 Горсть сушёной ягоды слегка подавить деревянной толкушкой, ссыпать в горшок и залить крутым кипятком. Горшок накрыть крышкой, укутать полотенцем и оставить в тепле на ночь, а поутру процедить сквозь холстину, чтобы не пропустить волосков. Пить горячим, вприкуску с мёдом, а ребятишкам можно и разболтать ложку мёда прямо в кружке. Та же ягода стерпит и второй залив, только настой выйдет побледнее.

  За Ариадной гнались. Она была рабыней, отказалась праздновать с хозяином его идольский праздник, и за это её били, вешали и строгали железом, морили голодом в темнице, а когда отпустили и она ушла из города, хозяин раскаялся, что отпустил, и послал погоню. Она бежала, оглянулась, увидела за собой конных со слугами и поняла, что уйти некуда. Впереди стояла скала.

 «Душа наша избавилась, как птица, из сети ловящих: сеть расторгнута, и мы избавились» (Пс. 123:7).

 Она не стала искать в скале расщелину. Она стала молиться. И камень, который твёрже всего на свете, расступился перед рабыней, впустил её и сомкнулся, а чудо это, говорит житие, соделал явившийся там Ангел Господень. Погоне же не досталось ничего, и она погибла сама от себя, в смятении переколов друг друга копьями. Зло, которому не дали жертвы, доедает само себя.

 Посмотри, куда она бежала. Не от хозяина куда глаза глядят, а к скале, и не в скалу она спряталась, а в молитву, скала лишь ответила. Так и птица: она вьёт гнездо и любит его, а как подойдёт зима, оставляет гнездо без оглядки, потому что жизнь её хранится не в гнезде, а в дороге, которую проложил ей Хозяин неба. У каждого из нас своя погоня, у кого страх, у кого долг, у кого худая весть, и от неё не убежать по ровному полю. Бежать надо не от, а к. Убежище не то место, где тебя не нашли, а Тот, Кто тебя принял.

 Вот и убежище Аринина дня. Журавли уходят колесом, чтобы вернуться тем же небом, и душа, укрывшаяся в Боге, не пропадает, а довершает свой круг.

 Свята́я му́ченице Ариа́дно, испроси́ у Го́спода душа́м на́шим ве́рное убе́жище и научи́ нас в беде́ бежа́ть не от Бо́га, а к Бо́гу. Моли́ Бо́га о нас.