Мученик Лупп жил при императоре Аврелиане и был рабом, то есть человеком, у которого не было ни своего дома, ни своей воли. Уверовав во Христа, он взялся за дело, немыслимое для его положения: разбил языческих идолов, а иных потопил в море. За это его хотели изрубить, но мечи и стрелы его не брали. Крестить же его было некому, и он попросил о том Господа сам, и вода пролилась на него прямо с неба, на глазах у всех. После этого он добровольно предал себя гонителям.

 Народное имя дню дала брусника, поспевавшая как раз к этому числу. Там, где эта ягода росла, сбор её был делом важным и походил не на прогулку, а на поход. Собирались большими артелями, на целый день, а то и на несколько дней, добирались до брусничных мест на подводах или на лодках, ночевали в лесу и возвращались в хорошие годы с полными вёдрами, туесами и коробами. Брать бруснику легко и весело, растёт она густо, красной россыпью по моховому бору, и в добрый год её выгребали чуть не гребком.

 Ягода эта была у крестьянина на особом счету, потому что не переводилась до самой весны и в постные дни заменяла собой всякую сладость. Хозяйский расчёт был прост, и присловье о нём сложено с достоинством: «Гриб не хлеб, а ягода не трава», то есть и то и другое дело нешуточное.

 Но радость сбора совпадала с тревогой поля. На Русском Севере брусника поспевала ровно тогда, когда овёс отбронел, отцвёл и налился, и потому спешить надо было в две стороны разом. «На Луппа брусника поспела и овёс отбронел», а раз так, то со жнитвом мешкать нельзя. Первые же утренние морозы, что ложились в эту пору на северных полях, звали по святому Лупповскими и держали за них худую славу: «Святого Луппа мороз овсы лупит», «Луппы льны лупят», «Не соберёшь овёс, наглотаешься слёз». В средней России такие утренники в эту пору редки, и примета эта северная, но там, где она сбывалась, за неубранный овёс расплачивались всей зимой.

 Приметы дня глядели далеко вперёд. Утренник на Луппа помнили загодя, ещё с летнего Каллиника: «Как Калина закалинит, так и Луппа залупит, утренник будет». Провожали и журавлей, чей отлёт считали с самого Спаса и уточняли на Михея, а нынче считали последний срок: «Коли на Луппу журавли на юг потянулись, зима наступит ранняя».

  Брусника отличалась от прочих лесных ягод одним свойством, и хозяйки знали его без всякого объяснения. Налитая простой холодной водой, она стояла в кадке до весны и не портилась, тогда как всякая другая ягода в тех же условиях закисала за неделю. Позднейшая наука объяснила это тем, что в самой бруснике есть вещества, которые её и берегут. Народ обходился без объяснений и говорил проще: брусника сама себя блюдёт.

 Оттого мочение её и было делом самым нехитрым во всём осеннем хозяйстве. Яблоки, что мочили на Спаса, требовали и ржаной заварки, и мёда с солью, и листа для духа. Бруснике не нужно ничего, кроме кадки, ключевой воды да чистого камешка сверху. И вода эта, к слову, тоже шла в дело, к весне она делалась розовой и кисло-сладкой, и пили её от жажды и в недуге. На севере же брусникой заедали постный обед, и присыпали её толокном, как присыпают ягоду в страду.

 На всякий день. Брусника мочёная

 Ягоду перебрать, выбросив мятую и зелёную, промыть в холодной воде и дать стечь. Кадочку или крынку выпарить кипятком, а лучше распарить в ней можжевеловую ветку, чтобы взяла дух. Ссыпать бруснику доверху, не приминая, и залить холодной ключевой или колодезной водой так, чтобы она покрыла ягоду на два пальца. Кто любит послаще, тот кладёт на ведро воды ложку мёда, но и без него ягода простоит. Накрыть чистой холстиной, положить деревянный кружок и лёгкий гнёт, вынести на холод. Через месяц брусника готова, а стоять будет до весны. Подавать к столу горкой, а брусничную воду сливать и пить отдельно.

 По-скоромному. Брусника к жаркому

 Часть свежей ягоды перебрать, всыпать в горшок и, не подливая воды, поставить в остывающую печь или в духовку, чтобы брусника пустила сок и осела. Вынуть, дать остыть, положить мёду по вкусу и, кто хочет, щепоть корицы. Подавать холодной к жареному мясу и к дичи, к которым эта кисловатая сласть идёт лучше всякой подливы. Хранить в холодном месте под крышкой.

  Странная всё-таки ягода. Всякая другая, залитая водой, через неделю закиснет, а эта простоит всю зиму, и ничего в неё не кладут. Значит, хранит её не кадка и не вода, а то, что есть в ней самой. Снаружи ничего не прибавили, а она не портится.

 «Хорошо, добрый и верный раб! В малом ты был верен, над многим тебя поставлю» (Мф. 25:21).

 Лупп был рабом в самом простом смысле этого слова. У него не было ни дома, ни имущества, ни права распоряжаться собой, и даже господина его Четьи-Минеи не называют по имени, до того он был мал. И когда пришло время креститься, рядом не оказалось ни священника, ни воды, ни свидетелей, кроме тех, кто пришёл его убивать. Тогда он попросил сам, и вода пролилась на него с неба. Апостол сказал об этом раньше и точнее всех: раб, призванный в Господе, есть свободный Господа (1 Кор. 7:22). Имени господина мы не знаем, а имя раба стоит в святцах.

 Мы почти всегда ждём поприща. Кажется, вот дадут настоящее дело, тогда и покажем себя, а пока идёт мелочь, о которой и говорить нечего: подать, прибрать, потерпеть, промолчать, донести до дома чужую тяжесть. Между тем весь наш век и состоит из этой мелочи, и Господь в притче хвалит не за размер, а за верность. Сказано ведь не «в большом ты был усерден», а в малом верен. Мелочь и есть то место, где живёт человек, и другого места ему обычно не дают.

 Вот и спелость Лупова дня. Возьмись нынче за самое малое из того, что должен, и сделай это до конца, не отложив и не сделав вполовину. Не жди, когда доверят большое. Тебя хранит не то, что у тебя снаружи, а то, что внутри, и растёт оно не разом, а как ягода, до полного цвета, в свой срок.

 Святы́й му́чениче Лу́ппе, испроси́ нам у Го́спода ве́рности в ма́лом и терпе́ния де́лать неви́дное до конца́. Моли́ Бо́га о нас.