Двенадцатое октября в народной памяти день тёмный, и темнота эта не страшная, а погодная. Небо в эту пору затягивало наглухо, солнце пропадало на целые сутки, и про такой день говорили: «Феофан накинул на солнце кафтан». С этого числа в средней полосе ждали первого снега, и хотя ложился он редко и ненадолго, само ожидание меняло весь обиход. Дорогу проверяли пешком, прежде чем ехать, а работу подгоняли к тому, чтобы её можно было бросить на полуслове.

 Зато ночь этого дня считалась особенной. С полуночи выходили смотреть на звёзды, и если небо расчищалось, звёзды казались крупными и близкими. Про такое небо и сложено присловье: «У нас под окошком полно репы лукошко». Речь тут не про огород и не про репу, а про звёзды, которые народное слово увидело рассыпанными по чёрному полю, как корнеплоды в лукошке. По народному поверью, в этот день только звёзды и могли дать благодатный свет, и в этом наблюдении больше правды, чем кажется, потому что после суток сплошной облачности человеку и вправду становится нужен хоть какой-нибудь свет сверху.

 Осень к этому времени выводила на дороги особый народ. Шли странники и богомольцы, возвращаясь с дальних обетов до распутицы, шли погорельцы, у которых лето отняло двор, шла нищая братия, знавшая наперёд, у какого села подадут. Крестьянин этих встреч не искал, но и не гнал никого, потому что осенний прохожий, оставшийся без ночлега, к утру мог не встать, и всякий это понимал.

  Своего блюда нынешний день не имеет, и это не бедность свода, а его правда: в память о милостивом человеке садились не за особенный стол, а за обыкновенный, только делили его на одного человека больше. Домострой говорит об этом без околичностей, велит нищего не презирать, пригласить в свой дом, напоить, накормить и согреть, с любовью и с чистою совестью приветить, и обещает, что молитвами таких гостей получишь от Бога милость и грехов отпущение. Там же сказано и то, о чём вспоминают куда реже: полученное неправедно верни обиженному тобою, ибо это достойнее милостыни, а лучше не грабить, чем подавать от неправедно добытого.

 Чем же оделяли на деле? Максимов, разбирая крестьянский стол, отвечает прямо: кашей. Каша угощала всякую нищую братию в её праздник, каша шла в складчину по обету, каша ставилась и странникам, и обетные пироги пеклись на угощение прохожим. Для гостя, которого не ждали, кашу варили не рассыпчатой, а размазнёй, пожиже, чтобы разошлась на всех и грела дольше. Крупу брали ту, что победнее, и полба тут годилась лучше всех: она неприхотлива, разваривается долго, но сытит крепко, и в этой её невзрачности есть ровно то, что нужно нынешнему дню. Каша была у нас и артельной наградой, и молотильной платой, а нынче она подаяние, и в этом вся разница.

 На всякий день. Каша-размазня полбяная для прохожего человека

 Полбу перебрать и замочить с вечера, иначе разваривать её придётся вдвое дольше. Наутро слить воду, залить свежей из расчёта пяти частей воды на одну крупы, потому что размазня тем и отличается от рассыпчатой каши, что воды берёт вдвое против обычного. Довести до кипения, снять пену, посолить и поставить в вольный дух печи упревать, не мешая, пока зерно не разойдётся и каша не станет тянуться за ложкой. Заправить постным маслом, а если есть, распустить в нём загодя мелко резанную луковицу. Подавать горячей, в глиняной миске, с ломтем хлеба, и класть полную, а не вровень с краем.

 По-скоромному. Та же каша на молоке

 Варить тем же порядком, заменив половину воды молоком и подливая его понемногу, когда крупа возьмёт первую воду, иначе молоко пригорит ко дну. Соли положить меньше, масло взять коровье и класть в тарелку, а не в горшок. Такую кашу ставили детям и больным, и она же годилась гостю, если день был не постный.

  В доме умирающего Феофана поднялась буря. Она была такой силы, что тело нельзя было вынести на погребение, и жена его плакала над ним, спрашивая, что же ей теперь делать. Человек, который раздал всё до последнего и лежал в гниющих ранах, ответил ей спокойно, что до сих пор продолжалось испытание, а теперь наступает помилование, и что в час его кончины буря по воле Божией прекратится. Так и вышло. В тот самый час, как он предал душу свою в руки Божии, на земле и в воздухе настала полная тишина.

 «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут» (Мф. 5:7).

 Прочитаем эту сцену ещё раз, но иначе. Соседи, пришедшие омывать тело, не нашли на нём ни одной раны и ни одной язвы, а через четыре дня, когда по его же слову отвалили камень с могилы, вместо гноя истекло миро, и оно исцеляло приходивших. Тело, которое всю болезнь разлагалось на глазах у домашних, оказалось целым, и то самое место, откуда шёл гной, стало источать благоухание. Это и есть ответ на вопрос, куда девается розданное. Оно не пропадает и не лежит где-то отдельно, оно возвращается в того же самого человека, только в другом виде.

 Милостыня бывает случайной, вырвавшейся из скупых рук почти против воли, и такая тоже принимается, Бог не привередлив. Но Феофан отдавал не остаток и не лишнее. Он отдавал годами, пока отдавать стало нечего, а потом отдал и здоровье, и не выторговал себе за это ни лёгкой болезни, ни лёгкой смерти. Даль сказал об этом так, как сказал бы мужик, знающий цену куску: «Дорога милостыня во время скудости». Дорога она не тому, кто берёт, а тому, кто даёт, и цена её считается не в подаянном, а в оставшемся.

 Посмотри нынче, из чего ты подаёшь. Если из лишнего, то это хорошо и бросать этого не надо, но знай, что настоящий счёт начинается там, где ты отдаёшь нужное тебе самому. И не жди, что за это станет легче, потому что Феофану легче не стало, а вот тишина в его последний час была такая, какой не купишь ничем.

 Вот и щедрота Феофанова дня. Небо сегодня в кафтане, солнца не видно вовсе, и светят только звёзды, а звезда тем и хороша, что светит издалека и всем сразу.

 Преподо́бне о́тче Феофа́не, испроси́ у Го́спода се́рдцу на́шему ще́дрости нескупо́й, да подае́м не от избы́тка то́чию, но и от ску́дости на́шея. Моли́ Бо́га о нас.