Тринадцатое ноября считалось большим праздником охотников и рыбаков. В северных лесах к этому времени обычно выпадала первая настоящая пороша. Выезд по свежему снегу служил открытием пушного сезона. По старинному обыкновению охотнику надлежало в этот день непременно выследить и добыть хотя бы одного зайца, которого звали именинным, а кто возвращался с пустыми руками, тому, верили, неудача будет ходить по пятам весь год. Поверье это из того же рода, что и всякое «не спугни удачу», и держится оно не на знании, а на волнении, ибо первый выезд после долгого межсезонья всегда тревожен, и человеку хочется закрепить его добычей. Рядом с поверьем стоит и простая правда, из-за которой оно, верно, и завелось. По первой пороше зверя видно как в книге, ибо след свежий и чистый, и опытный ловец в этот день и вправду берёт больше, чем во всякий другой. Отсюда и присловья, «убить хоть зайца» (народный месяцеслов) и «без собаки зайца не поймаешь» (Даль), а новичкам напоминали не гоняться за двумя, иначе ни одного не поймаешь.

 В Сибири, особенно на Иртыше, этот день праздновали рыбаки, называя его Юровой. С него отправлялись на тяжёлый зимний лов красной рыбы. Рыбацкий труд тяжёл и холоден, но в суровом краю без него не прожить. Промысловики говорили, что «не накормит земля, накормит вода» (народный месяцеслов) и что «воды не нива, их не орёшь и не сеешь, а сыт бываешь» (народный месяцеслов). Артели держались законом взаимной выручки, ибо в ледяной воде поодиночке не выстоишь.

 Крестьянки накануне грядущих Кузьминок переводили кур в зимние закуты. Птицу осматривали, метили старых и слабых, готовясь к предстоящим зимним холодам.

  Свод зовёт нынешний день охотничьим праздником и велит на первом выезде затравить хоть одного зайца, а зайца этого зовут именинным. Первая пороша и открывает лов, ибо по свежему снегу зверя видно по следу, да и сам он к ноябрю того стоит, потому что всю осень кормился на озимях и жнивье, нагулял жир и вкусен, как ни в какую другую пору. Бьют его не когда придётся, а когда он готов.

 У зайца на русском столе история долгая и неровная. Долгие века его не ели вовсе, и запрет шёл прямо из книги Левит, где о нём сказано «и зайца, потому что он жуёт жвачку, но копыта у него не раздвоены, нечист он для вас» (Лев. 11:6). Дониконовская Русь держала это твёрдо, и заячина считалась пищей нечистой, хотя в государевых росписях, какие приводит Домострой, стоят и зайцы в латках, и зайчатина заливная, и почки заячьи на вертеле. С семнадцатого века запрет начал слабеть, дичь пошла на барские кухни, а следом привыкли к ней и в крестьянских домах, тем более что охотник добывал зайца сам и даром. Старообрядцы, державшиеся дореформенных норм, не ели зайчатины и после, и по этой черте одну деревню от другой можно было отличить безошибочно. Добытое в охотничью пору не съедалось разом, и Ковалёв описывает полотки заячьи, когда тушки разрубают вдоль на две половины, укладывают в бочки и пересыпают солью, оставляя лов до глухой зимы.

 Постная еда дня идёт из погреба. Репу и брюкву в старину звали одним словом, и Ковалёв говорит об этом прямо, поминая и репицы, и репню, которые ставили из обоих корней без разбора. Брюква тут не замена репе, а её зимняя родня, слаще и плотнее, и печь её долго есть единственный способ вынуть из неё ту сладость, какой в сыром корне не слышно вовсе.

 Заяц, тушённый в печи

 Тушку молодого зайца обмыть, снять плёнки и вымочить сутки в холодной воде, меняя её несколько раз, а под конец подержать в квасу с луком, чтобы ушёл лесной дух. Разрубить на куски по суставам, обсушить и обжарить в латке на топлёном масле до румяности. Переложить куски в глиняный горшок, пересыпая рублёным луком, морковью и корнем петрушки, положить лавровый лист и несколько горошин чёрного перца. Влить столько горячей воды или мясного навара, чтобы покрыло мясо до половины, накрыть крышкой и залепить края пресным тестом. Поставить в вольный дух печи часа на три или четыре, покуда мясо не станет отставать от кости. Перед подачей влить стакан густой сметаны, дать разойтись в горячем, не доводя до кипения, и подавать прямо в горшке с рассыпчатой гречневой кашей.

 Брюква пареная с луком

 Взять несколько крепких брюкв, вымыть щёткой, срезать кожуру и нарезать крупными дольками. Сложить в глиняный горшок, посолить, влить на дно полстакана горячей воды и плотно закрыть крышкой. Поставить в остывающую печь часа на два или три, покуда дольки не сделаются мягкими и не потемнеют до янтарного цвета. Луковицу изрубить и поджарить в конопляном или льняном масле до золотого. Готовую брюкву размять толкушкой не дочиста, оставляя куски, смешать с поджаренным луком и подавать горячей с ржаным хлебом.

  Охотник тропит след по глубокому снегу, рыбак тянет сеть из ледяной полыньи. В этом труде нет ни тепла, ни уюта, но человек не ропщет, потому что знает, что это его долг, которым он кормит семью.

 «Выходит человек на дело своё и на работу свою до вечера» (Пс. 103:23).

 Преподобные Спиридон и Никодим тридцать лет несли одно послушание, они пекли просфоры для монастырской братии. Изо дня в день, год за годом они рубили дрова, месили тесто, растапливали печь и выпекали святой хлеб. В пекарне было жарко и дымно, но святой Спиридон никогда не жаловался и за работой каждый день пропевал наизусть всю Псалтирь. Когда из печи вырвался огонь и охватил крышу, он не побежал в страхе. Он закрыл устье своей мантией, принёс в рукавах власяницы воду и потушил пламя, оставшись невредимым.

 Настоящий подвиг не ищет смены декораций. Величайшая святость вырастает из многолетней, никем не замечаемой верности своему скромному труду. Стоять на своём месте, делать то, что должно, и молиться, в этом и заключается самое верное средство потушить любой пожар.

 Доделай нынче то, что делаешь давно и без всякой славы, и доделай особенно хорошо. А если рядом есть человек, который годами тянет незаметное дело, скажи ему нынче спасибо вслух.

 Преподо́бнии отцы́ Спиридо́не и Никоди́ме, вы́ три́дцать лет одно́ де́ло де́лали и не наску́чили: испроси́те и нам у Го́спода ве́рности ме́сту, на кото́рое Он нас поста́вил. Моли́те Бо́га о нас.