Первым делом дня были кресты. Хозяин или хозяйка мелом рисовали их на стенах, дверях, притолоках и на всяком видном месте построек, на доме, на хлеве, на сарае, чтобы уберечь хозяйство от беды, от молнии, от нечистой силы и от дурного глаза. Где не было мела, наносили крест скипидаром или угольком, у колодца выкладывали его из щепок, а в Литве писали на дверях начальные буквы имён трёх волхвов, Гаспара, Мелхиора и Валтасара, и кто не умел писать, ставил три креста. Скоту под Крещение скармливали хлеб, на верхней корке которого был означен крест.

 Вещь эта тонкая, и различить надо точно. Крест на двери есть исповедание, то есть открытое заявление о том, чей это дом. Он не действует сам собою, как не действует сама собою вывеска, и ставится не затем, чтобы отпугнуть, а затем, чтобы обозначить. Дом, на воротах которого крест, объявляет всякому проходящему, кому принадлежит и на кого надеется. Оттого Церковь этому обычаю не противится вовсе и сама надписывает кресты при освящении дома.

 А подмена начинается там, где крест начинают считать замком. Тот, кто ставит его, чтобы нечистое не вошло, как не входит вор в запертую дверь, думает уже не об исповедании, а о засове, и разница видна по одному признаку, ибо исповедание не боится, а засов ставится от страха. «Всяк крестится, не всяк молится» (Даль), и крест на двери ещё не молитва, ибо знак не отгораживает от беды, а обещает, что в беде человек не один.

 Великой святыней почитали крещенскую воду, освящаемую в церкви накануне праздника. Её приносили домой и окропляли ею жилые здания, людей, хлева, скот, постройки и погреба, где зимуют пчёлы, давали пить в болезни и хранили весь год, веря, что она не портится и стоит свежей по нескольку лет, о чём свидетельствовал ещё Иоанн Златоуст. «Божья вода по божьей земле бежит» (Даль), и эта вода, взятая из той же реки и из того же колодца, отличается от всякой другой не составом, а тем, над чем она была освящена.

 Особую силу приписывали и снегу. Старушки собирали его под Крещение со стогов, уверенные, что только он один способен выбелить всякую холстину, чего не сделают ни солнце, ни зола, а опущенный в колодец крещенский снег будто бы сохранял воду на весь год даже в засуху, а им же исцеляли онемение ног, головокружение и судороги.

 Тут смешаны две вещи. Снег, собранный со стога и растопленный, есть чистая мягкая вода без соли и извести, и в такой воде холст и вправду белится лучше, чем в жёсткой колодезной, а бельё делается мягче. Это знали все, кто стирал, и наблюдение верное. А вот сохранение колодца от засухи и исцеление судорог приписаны уже не воде, а сроку, в который она собрана, и вот это уже иное дело.

 Совершали в южнорусских селениях и обход двора, ибо хозяин ходил вокруг скота с топором в руках, очерчивал круг и крест и кропил скотину водою, а кое-где держался и старинный обычай кормить скот в вывернутой мехом наружу шубе. Топор и очерченный круг ставятся затем, чтобы отгородить скотину чертой, будто черта сама держит беду, и это суеверие. А кропление водою есть дело церковное и доброе, и оно тут единственное, что стоит сохранить.

 Был этот вечер и последней ночью святочных загадываний, и девушки выходили за ворота загадывать на первого встречного, и старик выходил не к добру, а молодой парень сулил замужество в этот год. Загадывали и об урожае, выставляя на ночь в чашках разное зерно и глядя поутру, на какое лёг иней.

 Почитался крещенский вечер и порой особого разгула нечистой силы, и верили, что она норовит проникнуть в дом оборотнем. Это уже не любопытная старина, а прямое мракобесие, и против него у христианина то же, что и во всякий вечер года, крест и молитва.

 А об одном поверье надо сказать бережно. Сказывали в тульской земле об огненном змее, что влетает в трубу и оборачивается в избе молодцом несказанной красоты, и зазноба от него неисцелима вовек. За этой сказкой стоит не выдумка, а живое горе, ибо так говорили о вдове или о покинутой, которая иссохла от тоски по умершему или ушедшему и не могла оправиться. Соседи видели, что женщина тает на глазах, и объясняли это единственным способом, каким умели. Настоящее же имя этому есть неутешное горе, и лечится оно не крещенским снегом на загнётке, а людьми, которые придут и посидят рядом.

 Ходили в эту пору и щедровать, отчего навечерие в южной Руси звали Крещенскою колядою или Щедрым вечером, а по грамоте царя Алексея Михайловича кликали плугу, славили плуг, и в Малороссии ходили по домам с плугом, распевая о том, как рано выходит плужок. Стоглав же сетовал, что многие простые люди в градех и селех творят в навечерие Богоявления игры и плясание, и были то заключительные святочные игрища, что тянулись двенадцать дней от самого Рождества.

 Кончаются они Крещением. Святки, начавшиеся звездой над вертепом, кончаются водой в проруби, и между этими двумя вещами уместилось всё, и славление, и колядки, и ряженые, и загадывания, и обильный стол, и голодный.

  Стол нынче тот же, что в Рождественский сочельник. То же цельное зерно, тот же мак, тот же мёд, разведённый водою в сыту, тот же горшок и та же общая миска, из которой едят все вместе. Устав тот же, едят однажды и по первой звезде. Состав повторён нарочно и точно, а разнится повод.

 В Рождественский сочельник та же самая еда звалась богатой кутьёй, а нынче зовётся голодной. Народ различил их не ложкой, а сердцем. «Снова метла резко мела, а обилась, притупела» (Даль), и всякая вещь во второй раз воспринимается иначе, чем в первый. Первый сочельник кончался разговением, за ним стоял поросёнок, и потому голод его был коротким и весёлым, как ожидание гостя. Второй сочельник кончается водой, ибо за ним крещенская прорубь, святая вода и окропление, а разговение хоть и будет, да не такое. Оттого и весь этот вечер тише и строже, и оттого еда, не переменившись ни в чём, переменила имя.

 На Тамбовщине и в Воронежской земле в этот сочельник ели блины, чтобы в этот год был хороший урожай хлеба, но то местный обычай, а общий устав велит одно, и это сочиво.

 Отличие для нынешней хозяйки простое. Богатую кутью делают гуще и богаче, с орехами и изюмом, и ставят её на щедрый стол. Голодную кладут проще, а именно зерно, мак и сыта, и ничего сверх того. Разница выйдет невеликая на вкус и большая на вид, и это правильно, ибо и день такой же. «Проймёт голод, появится и голос» (Даль), а нынешний голод короток и до звезды.

 Сочиво голодное

 Стакан цельной пшеницы перебрать, промыть и с вечера замочить в холодной воде. Утром воду слить, налить свежей так, чтобы её было втрое больше зерна, и томить часа два на самом слабом огне, прикрыв крышкой, пока зёрна не размякнут и не начнут трескаться, а вода почти целиком не впитается.

 Полстакана мака запарить кипятком на час, воду слить, а мак растирать в ступе до белого молочка. Две ложки мёду разболтать в половине стакана горячей воды и дать остыть, так получится сыта.

 Остывшую пшеницу перемешать с маком и залить сытою. Орехов и изюма не класть, и это не бедность, а устав дня. На стол сочиво идёт холодным, после первой звезды.

 К сочиву на стол ставят одну воду, и лучше ту, что назавтра пойдёт под освящение, а хлеба берут ржаного и немного.

  Одна и та же миска зовётся в Рождественский сочельник богатой кутьёй, а нынче голодной, хотя не переменилось ничего.

 Жаждущие! идите все к водам; даже и вы, у которых нет серебра, идите, покупайте и ешьте; идите, покупайте без серебра и без платы вино и молоко (Ис. 55:1).

 Пророк зовёт покупать без серебра, то есть даром, и в этом призыве всё устройство завтрашнего дня. Вода в реке та же, что была вчера, и та же, что будет послезавтра. Её никто не менял и не подмешивал в неё ничего. А завтра она станет великой святыней, и не оттого, что переменилась, а оттого, что над нею будет сказано.

 В этом и весь урок двух сочельников, поставленных в один месяц. Не состав меняет вещь, а то, к чему она обращена и что над нею сказано. Одна и та же каша бывает богатой и голодной, одна и та же вода бывает питьевой и святой, один и тот же день бывает буднями и праздником, и разница не в веществе, а в поводе.

 Есть у этого и оборотная сторона, без которой мысль будет неполной. Если повод меняет всё, то и человек может переменить свою жизнь, не меняя в ней ни единой вещи. Изба та же, работа та же, руки те же, жена та же, и всё же жизнь бывает голодной, а бывает богатой, смотря по тому, ради чего она живётся. «Не для хлеба куса, ради самого Иисуса» (Даль), и от этого «ради» зависит, голодна жизнь или богата.

 Проверить это на себе можно нынче же вечером, и вот как. Возьми то, что делаешь каждый день и от чего устал, будь то печь, посуда, дорога на работу или сиденье с больным. Не меняй в этом ничего, ни одного движения. Перемени только, ради кого. Скажи про себя, что делаешь это ради Христа и ради того человека, который рядом, и сделай то же самое. Вещь останется прежней, а имя у неё станет другое, как у нынешней кутьи.

 И последнее, о том, к чему ведёт этот канун. В воду войдёт Безгрешный и станет в очередь к Иоанну вместе с теми, кто пришёл каяться в грехах. Ему-то каяться было не в чем. Он встал среди грешников не потому, что был как они, а потому, что не захотел стоять отдельно.

 Кутья нынче точно такая же, как в Рождественский сочельник, и это не оскудение, а напоминание о том, что, пока ты глядел на стол, переменилось не блюдо, а ты.

 Го́споди, гряды́й ко креще́нию, освяти́вый во́ды и не возгнуша́выйся ста́ти среди́ гре́шных, освяти́ и на́шу жизнь, не пременя́я в ней ничего́, кроме́ се́рдца на́шего. Го́споди, поми́луй нас.