Церковь поминает нынче мученика Созонта, юного пастуха, пострадавшего в конце третьего века, и о нём подробно сказано ниже. Народное же имя дню дал не он, а сосед его по святцам, преподобный Лука, потому что созвучие имени с огородным растением оказалось убедительнее всякого житейского довода. Так у нас бывало часто, и стыдиться тут нечего, ведь пора и вправду луковая, и святцы только подсказали слово к тому, что и так делалось.

 Уборку начинали не по числу, а по знаку от самого растения. Лук не поспевает по одной луковице, он доходит всей грядой разом, и когда перо на всей полосе желтеет, подсыхает и ложится на землю, значит, дело кончено: луковица сложилась, и всё, что было в пере, ушло вниз, в репку. Тут её и берут. Работа шла неделю, лук выдёргивали с пером, раскладывали на солнце и на ветру, а после свозили на торг, откуда двадцатое число и повелось звать Луковым праздником.

 Двух вещей на луковой неделе делать было нельзя, и обе неспроста. Первое, не жечь луковую шелуху, а то луковицы начнут гнить. Второе, не печь ни одной луковицы, пока весь лук не убран с огорода, а то весь посохнет. За грядами в эти дни присматривали особенно бдительно.

 Угроза в обоих случаях страшнее вины, но за нею стоит чистый расчёт. Шелуха в хозяйстве не сор. Ковалёв прямо кладёт её в отвар, чтобы окрасить кушанье в жёлтый цвет, а на огороде она и вовсе служит второй раз, потому что настой её льют под растения, а сухую подстилают в лунку, когда сажают, и рассада от того крепче и меньше берёт хвори. Жечь такое добро в самую пору уборки значит остаться без него на весь год. А второй запрет и того прямее. Раз лук доходит всей грядой разом, то луковица, выдернутая до срока, взята недозрелой, в ней ещё не собралось того, что придёт из пера, и лежать зимой она не станет, а усохнет. Стоит начать таскать по одной к столу, и от грядки останется огрызок, а зимнего запаса не будет. Народ сказал об этом так, чтобы никто не пробовал проверить.

 Смотрели в эти дни и на саму луковицу, читая по ней зиму. «Много одёжки на луковицах, быть зиме холодной», и наблюдение это того же рода, что и чтение по рябиновому листу двумя днями раньше. Про лук и загадывали, и загадка эта известна каждому: «Сидит Марфутка в четырёх шубках, кто поцелует, тот и сморщится».

 Лечебная слава лука в народе была велика и держалась не на одном доверии. «Лук от семи недуг» и «Лук да баня всё правят», говорили о нём, а в старинных лечебниках советовали во время морового поветрия развешивать по комнатам связки луковиц. От настоящей чумы это, разумеется, никого не спасало, и обольщаться тут нечем. Но и пустым тот совет не был. Лук, как и весь его род, выделяет летучие вещества, которые подавляют рост бактерий и грибков, и висящая под потолком связка воздух в избе понемногу очищала. Крестьянин этого объяснить не умел, а видел только, что там, где лук в дому есть, хворают меньше. Сказано у Даля и совсем весёлое, «Кто ест лук, того бог избавит вечных мук», но это уже не вероучение, а прибаутка едока, и принимать её надо как прибаутку.

  Лук на русском столе был не приправой из многих, а приправой главной. Похлёбкин, перебирая пряности старой нашей кухни, ставит лук и чеснок первыми и замечает, что употребляли их в весьма больших количествах, куда больше, чем принято теперь. Причина простая. Перец, гвоздика и корица приходили издалека и стоили дорого, а лук рос под окном, и он один умел сделать съедобным то, что без него ели бы через силу. Постные щи, толчёное семя, каша, похлёбка, начинка любого пирога, всё это на луке и держалось. И он же был почти единственной приправой, которую можно было иметь круглый год, потому что репка, убранная в срок и как следует высушенная, лежит до нового урожая.

 Оттого и косы. Лук, сплетённый в косу, висит на воздухе, а не преет в мешке, каждая луковица на виду, и загнившую видно сразу и убрать её можно не разбирая всей связки. Висит коса в кухне или в сенях, где сухо и прохладно, и мимо неё ходят каждый день, и берут по луковице, сколько надо. Заодно она и воздух около себя держит чище тем же своим летучим духом, и заодно она попросту красива, а красота в крестьянском хозяйстве почти всегда бывала побочным следствием пользы. Что же до самого блюда, то Ковалёв в словаре старинных кушаний толкует его в одну строку, «луковники, пироги с луком», а Домострой ставит их в великопостный мучной ряд рядом с блинами, левашниками и подовыми пирогами с маком, из чего видно, что пирог этот постный и законен во всякий день.

 На всякий день. Луковые косы и луковник, пирог из томлёного лука

 Сперва косы, потому что без них не будет и пирога зимой. Лук, выдернутый с грядки, не обрезать, а разложить прямо с пером на солнце и ветру дня на два, потом убрать под навес и досушивать в тени ещё недели две, пока перо не станет шуршать под рукой, а шейка над луковицей не сделается тонкой и сухой. Плохо просушенная шейка и есть та дверь, через которую входит гниль, и потому спешить тут вреднее, чем медлить.

 Плетут так. Берут крепкую бечёвку вдвое длиннее будущей косы, складывают её пополам и завязывают петлёй, за которую коса потом повесится. Первую луковицу закладывают между двумя концами бечёвки у самой петли и обвивают её перо вокруг обоих концов раз или два. Вторую кладут с другой стороны и делают то же, третью снова с первой стороны, и дальше так, всякий раз укладывая новую луковицу поплотнее к прежней и подтягивая перо. Бечёвка внутри держит весь вес, а перо только вяжет, и в этом весь секрет, потому что коса на одном пере рвётся под собственной тяжестью. Луковицы кладут головками наружу, чтобы коса вышла ровной, а не бугристой. Дойдя до нужной длины, обычно луковиц в тридцать или сорок, концы бечёвки завязывают узлом, а оставшиеся хвосты пера обрезают ножницами. Готовую косу вешают в сухом и прохладном месте, где нет пара от печи.

 Теперь пирог. Луковиц взять много, штук десять на средний пирог, потому что при томлении лук оседает вчетверо. Изрезать их не кольцами, а помельче, сложить в горшок или в толстую латку, влить постного масла на дно и поставить в вольный дух под крышкой. Держать долго, часа полтора, изредка размешивая, и следить, чтобы лук не жарился, а именно томился, ведь жареный горчит, а томлёный делается медового цвета и совершенно сладким, и вся острота из него уходит. Посолить в конце, всыпать ложку муки для связи и дать остыть. Тесто взять простое кислое, ржаное пополам с пшеничным, раскатать два круга, начинить, края защипать и наколоть верх. Печь на поду до румяной корки. Едят такой пирог и горячим, и холодным, и в холодном виде начинка вкуснее.

 По-скоромному. Луковник со шкварками

 Всё делается так же, но лук томится не на постном масле, а на вытопленном сале. Кусок свиного сала или солёного шпика в четверть фунта нарезать мелкими кубиками, вытопить на сковороде до румяных шкварок, шкварки вынуть шумовкой и отложить, а на оставшемся жиру томить лук обычным порядком. Шкварки вернуть в готовую начинку, когда она остынет, чтобы они не размякли и остались хрусткими. В такой пирог хорошо прибавить два крутых яйца, изрубленных некрупно, и тогда он делается сытен настолько, что заменяет обед. Отличие от летнего пирога тринадцатого июля, где было яйцо с зелёным луком, слышно с первого куска, ведь там перо и свежесть, а тут репка и долгая печная сладость.

  Хозяйка чистит лук и плачет. Никто не спрашивает, о чём, потому что все знают. Слёзы эти ничего не значат и ничего не стоят, они пройдут через минуту, и та же луковица, из-за которой они текут, вечером пойдёт в щи и в пирог, и всю зиму будет держать семью. Слеза здесь не беда и не знак беды, а просто то, что бывает, когда режут лук.

 «Вы восплачете и возрыдаете, а мир возрадуется; вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет» (Ин. 16:20).

 Тело мученика Созонта хотели сжечь. Мучители боялись, что верующие станут его почитать, и потому развели сильный огонь, чтобы не осталось ничего. Но едва тело внесли в пламя, заблистала молния, загремел гром и пошёл такой дождь с градом, что огонь тотчас угас, а все бывшие там разбежались от страха. Тело осталось целым. Наступила ночь, и верующие пришли за мощами, и вот тут случилось самое горькое. Взять они их не могли, потому что была великая тьма, и они, как сказано в житии, сильно скорбели о том. Представьте себе этих людей. Чудо уже совершилось у них на глазах, гроза потушила костёр, тело сохранено, а они стоят в темноте, руками ничего не находят и плачут, и им кажется, что всё напрасно. И плакали они ровно до полуночи. В полночь свет с неба осиял мощи, и они взяли их и погребли с честью.

 Между чудом и его концом у них была ночь слёз, и никто её не отменил. Мы обыкновенно думаем, что если Бог вмешался, то дальше должно стать легко и сразу, а когда после видимой помощи опять приходит темнота, решаем, что помощь была не настоящая. Но апостол говорит не «печали не будет», а «печаль ваша в радость будет». Печаль не отменяется, она превращается. И если ты сейчас стоишь в такой темноте, уже после того, как тебе однажды помогли, и ничего не находишь руками, то не считай, что тебя оставили. Считай, что ещё не полночь.

 Вот и слеза Лукова дня. Она бывает от горя, и такую вытирают и утешают. А бывает и от лекарства, и такую вытирать не надо, потому что она сама и есть работа. Плачь, если плачется, и не бойся, что это надолго. Луковица кончится.

 Свя́тый му́чениче Созо́нте, научи́ нас не боя́ться слёз, и́миже се́рдце промыва́ется, и испроси́ у Го́спода до́му на́шему запа́са, а печа́ли на́шей ско́рого конца́. Моли́ Бо́га о нас.