Без рук, без ног по полю рыщет, поёт да свищет, деревья ломает. Так загадывали о том, кто хозяйничал в этот день: о ветре. День святителя Мирона звали Ветрогоном, к этой поре над полями разгуливались большие сквозные ветры, гнали пыль по дорогам, трепали дожинаемые полосы, и в их гуле слышалась жалоба самого лета: «Мироны-ветрогоны пыль по дороге гонят, по красном лете стонут».

 Сам святитель Мирон был человеком земли, оттого пахарь и понимал его без толмача. В молодости он жил семейно и пахал землю на Крите, а воры, застигнутые им однажды на собственном гумне, ушли не с криком вслед, а с его тихой подмогой, и такое великодушие устыдило их до глубины души, они раскаялись и зажили честно. За кротость и правду народ упросил Мирона стать пресвитером, а после избрал епископом, и Господь дал святителю дар чудотворений. В наводнение он остановил разлившуюся реку Тритон и перешёл её посуху. О ветре же загадывали и короче: «Никто меня не видит, а всякий слышит». Загадка о ветре, а слышится о совести: её тоже никто не видел, но воры на Мироновом гумне услышали.

 А у пахаря с ветрогоном был в эти дни свой уговор. На токах уже стучали цепы по первым снопам, и обмолоченное зерно чистили по-дедовски, ветром. Ворох поднимали лопатой и метали против ветра дугой, мякину относило прочь, лёгкое зерно, охвостье, падало поодаль, а самое тяжёлое и доброе, чело, ложилось у ног веяльщика. Про то и говорилось: «Чело не боится ветру, а ухвостье относит». Так озорной Ветрогон оборачивался у крестьянина работником.

 В тот же день Церковь чтила перенесение мощей преподобных Зосимы и Савватия, основавших в пятнадцатом веке обитель на Соловецком острове, посреди студёного Белого моря, где ветер не гость, а хозяин круглый год. Оттого прежде прочих молились соловецким чудотворцам поморы, ходившие тем морем, а со всей Руси текли к ним матери с больными детьми. Путь на Соловки был долог и труден, и материнская любовь мерила его как милостыню за здоровье своего дитяти. Дома же, при первом купании младенца, соловецких старцев призывали на помощь младенческим скорбям тихой материнской молитвой. Вчера у Пимена учились терпеть недуг, нынче у соловецких старцев вымаливали детишкам здоровья.

 Приметы дня были все от ветра. Примечали: откуда ветер, оттуда и дождь, а хуже прочих был ветер гнилой, как звали юго-западный, тот надувал дождя непременно. В воронежских же краях остерегались летом и восточного ветра, который, задув надолго, сулил засуху.

  На столе у Ветрогона хозяйничало то самое зерно, что он же и отвеял. Первый умолот уже стоял в сусеках, и в этот день во многих избах варили кашу-новину, кашу из зерна нового урожая, пробу всего хлебного года. Была она в дому событием. Молотильщикам за труды исстари полагался от хозяина горшок каши, о чём и присловье сложено: «За то, что ему хлеба достался ворошок, молотильщикам поставит он каши горшок», а первую ложку встречали весёлым дедовским обычаем: едока тянули за правое ухо с приговором «Первая новинка!», и чем больней теребили, тем слаще, уверяли старики, казалась каша.

 Крупу для новины не везли с мельницы, а толкли дома. Ячменное зерно первого намолота засыпали в деревянную ступу, иготь, и обминали пестом от шелухи, покуда не выйдет крупная свежая крупа. С той ячневой, что варилась на Финогея, эту кашу и равнять было нечего: у новины и зерно новое, и крупа домашняя, и час её один в году. Томили её по-старинному, в глиняном горшке в вольном печном духу, долгими часами, и постная, на воде с постным маслом да луком, выходила она душистой, как само жнивьё.

 По-постному, в Успенский пост. Каша-новина из ячменя нового умолота:

 Ячменное зерно нового умолота подсушить в печи или духовке до лёгкого духа, всыпать в ступу и толочь пестом, пересыпая и отвеивая шелуху, покуда не выйдет крупная крупа, а нет ступы, взять цельную ячневую или перловую покрупнее. Крупу промыть, всыпать в глиняный горшок или чугунок, налить воды вдвое против крупы и посолить. Поставить в протопленную печь или в духовку на малый жар и томить часа три-четыре, не мешая, покуда зерно не упреет до мягкости и духа. Готовую кашу заправить постным маслом с толчёным жареным луком, накрыть и дать с четверть часа отдохнуть под полотенцем. Есть горячей, с ржаным хлебом и кружкой кваса.

  Как отвечать на чужую вину? У мира два скорых ответа, крик и суд. Мироновы ветры выдували с токов мякину, а сам святитель показал, как зло выдувается из человека не бурей, а тишиной. Он не окликнул воров на своём гумне и не позвал людей, а оказанной милостью преобразил их глубже, чем самый строгий суд.

 «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» (Мф. 5:5). Миру эти слова кажутся оксюмороном, ибо землёй правит сильный. Но Господь глядит дальше нашего. Гнев берёт верх на час, кротость на века. Пахарь Мирон унаследовал по слову Христову и землю, и небо. Критская земля до сего дня зовёт его своим святителем, а небо приняло в вечные жители.

 И сама природа служила святому, во время наводнения святитель остановил словом реку и прошёл по её руслу, а после вернул воде её ход. Тот же тихий чин заповедан и нам. Когда откроется чья-то вина против тебя, подражай святому Мирону, окажи помощь заблудшему, прежде чем осуждать его. Дай его совести сделать всё за тебя. Она лучше справится и достроит то, чего не достроит спор, и вчерашний виноватый, глядишь, станет завтрашним другом.

 Вот и милость Миронова дня. Подай помощь вместо гнева. Милость всё управит без слов. Мякину пусть уносит ветер, а зерно оставь: в человеке, как в ворохе, доброго больше, чем охвостья, надо только стать к нему, как веяльщик, по ветру.

 Святи́телю о́тче Ми́роне, научи́ нас побежда́ть зло по́мощью и исправля́ть ми́лостью. Моли́ Бо́га о нас.