Аким и Анна, Поднесеньев день
Впотьмах и гнилушка светит. (В. И. Даль)
Нынче день ровно равен ночи, а с завтрашнего ночь начнёт брать своё.
Точных снарядов для того, чтобы вычислить этот час, у крестьянина не было, да он и не искал их. Равноденствие в народном счёте было не мгновением, а порой, растянутой на несколько дней, и внутри этой поры каждый день нёс своё и оговаривался отдельно. Нынче день сравнялся с ночью. Двадцать пятого скажут, что солнце пошло на убыль. А двадцать седьмого станет Воздвижение, и вот там будет главный поворот, потому что от него церковный год перекладывается с лунного счёта, по которому ходит Пасха, на солнечный, по которому стоит Рождество, и духовная жизнь делится надвое ровно.
Церковь поминает нынче праведных Иоакима и Анну, родителей Девы Марии, и поминает их назавтра после Её Рождества. Вчера чествовали Дочь, нынче тех, кто Её вырастил и отдал. Им молятся при бесплодии и при трудных родах, потому что они сами прошли этот путь до конца и дождались.
День звали и Поднесеньевым, потому что молодожёны в эту пору угощали свою родню. Обычай этот не сам по себе, а последнее звено свадебного круга: Терещенко пишет, что родные и родственники собираются на обед к молодым и что этим сельская свадьба и оканчивается. Гости смотрели, как молодые живут, а молодая хозяйка в первый раз при всех показывала, что умеет.
На стол в такой день ставили яичницу, и была она не будничной едой, а последней щедростью года, потому что к осени куры линяют и нестись перестают.
Света убывает, а свет не убывает.
Праведные Иоаким и Анна стоят в святцах сразу за Рождеством Богородицы, и порядок этот не случаен. Вчера праздновали Дочь, нынче поминают родителей, и в церковном обиходе их зовут Богоотцами. Оба состарились бездетными, оба несли этот укор при людях всю жизнь, и оба дождались. Оттого к ним и обращались с тем, с чем больше не к кому: при бесплодии, при трудных родах, о даровании ребёнка. Почитались они помощниками рожениц, и повитуха перед тяжёлым делом поминала их первыми.
Природное содержание дня простое и большое. Нынче день равен ночи. Дальше света будет убывать, а тьмы прибывать, и так до самого декабря. Для человека, работавшего при дневном свете и жёгшего вечером лучину, это не отвлечённое сведение, а прямая перемена жизни: вечера станут длиннее, работы в потёмках больше, лучины уйдёт вдвое. Оттого поворот и отмечали, и отмечали не мгновением, а порой в несколько дней. О погоде в этот день судили по паутине, «много тенетника, к ясной осени и холодной зиме».
Солнце в этот день чествовали, и народ просил у него отогнать «подступающую к воротам потемь». Обращение это может показаться странным, но за ним стоит то, чему народ был научен книгой. Житие Кирилла и Мефодия, которое на Руси читали и любили едва ли не больше всех прочих и которое было для простого человека и катехизисом, и учебником догматического богословия разом, объясняет солнце прямо. Святитель Димитрий Ростовский приводит это объяснение так: «Так в солнце, созданном Богом в образе Святой Троицы, находятся три вещи: круг, светлый луч и теплота. Во Святой Троице солнечный круг есть подобие Бога Отца. Как круг не имеет ни начала, ни конца, так и Бог безначален и бесконечен. Как от солнечного круга происходит светлый луч и солнечная теплота, так от Бога Отца рождается Сын и исходит Дух Святой». И заключает: «как солнце, состоящее из трёх предметов, круга, светлого луча и теплоты, не разделяется на три солнца, так и Пресвятая Троица, хотя имеет Три Лица, однако не разделяется Божеством на три бога, но есть Один Бог». Стало быть, крестьянин, поднимавший глаза к солнцу, глядел на образ, а просил у Того, Чей это образ, и никакой ошибки тут нет.
Мирское же содержание дня всё в одном обычае. Молодожёны, обвенчанные в прошлую пору, нынче угощали свою родню, и день оттого звался Поднесеньевым. Терещенко, описывая сельскую свадьбу, доводит её именно до этого места: сперва молодые ходят на поклоны к своим родителям, которые угощают их по-домашнему, а потом «родные и родственники собираются на обед к молодым», и «этим оканчивается сельская свадьба». Почти целую неделю новобрачных зовут ещё по домам родственники, и всякий одаривает их, кто чем богат. А обед у молодых был всему этому концом и проверкой разом, потому что после сытного стола хозяйка показывала гостям всё своё хозяйство, а хозяин водил их по двору.
Подносила угощение сама молодая, обходя гостей по кругу, и оттого при поднесении говорили прибаутку, которая до нас дошла целиком: «Поднесеньев день, лей, лей, кубышка, поливай, кубышка, пейте, гости, пейте, хозяйского добришка не жалейте!» Смысл её не в том, что налито, а в том, что хозяйского не жалеют, и в этом вся мера дня. Питьём у нас на такой стол идёт квас.
Яйцо в крестьянском хозяйстве было продуктом не всегдашним, а сезонным, и нынешний день приходится ровно на его границу. Летом курица несёт много и почти каждый день, к осени начинается линька, несушка замолкает, а зимой в холодном курятнике яиц почти нет до самой весны. Значит, всё, что снесено к сентябрю, это последнее перед долгим перерывом, и осенняя яичница на праздничном столе не «что попроще», а щедрость на исходе. Считали яйца поштучно и раздавали поровну, как раздают хлеб ломтями, и Ковалёв записал эту меру прямо: в скоромные дни к щам давали яйца, варенные вкрутую, по две штуки на брата.
Но главное в судьбе яйца не куры, а устав. Постных дней в году больше половины, и во все эти дни яйца на столе нет вовсе, ни отдельно, ни в тесте, ни в начинке. Прибавьте к этому осенний и зимний перерыв, когда его нет и по самой природе, и выйдет, что яйцо стояло перед крестьянином едва треть года. Оттого оно и не сделалось у нас едой будничной, как сделалось в иных землях, а осталось едой отмеченной, той, что подают, когда есть что праздновать. Оттого же не завелось на русском столе и многого из того, что из яйца можно сделать: ни соусов на желтках, ни сдобной выпечки европейского счёта, где яйца идут десятками. Церковный устав держал руку хозяйки крепче всякого поварского обычая, и в этом смысле он был не запретом, а мерой.
Постного блюда нынче рядом со скоромным не будет, и это нарочно. День у нас об яйце, а в постный день яйца не едят, и поставить рядом стороннее варево значило бы сказать неправду о самом устройстве года. Если нынешнее число пало на среду или на пятницу, то яичница подождёт до разговения, а сегодняшний рассказ пусть будет о том, чего сегодня не едят. Крестьянин так и жил, и добрая половина его года была рассказом о том, чего нельзя.
Сама же яичница на русской печи не та, что на плите. Сковороду с открытым огнём снизу заменяет глиняная латка, поставленная в вольный дух, и яйцо в ней не жарится, а запекается, и потому не подгорает и не резинится, а садится нежным и высоким. Терещенко застал яичницу общим женским блюдом: при засевании ярового женщины готовили её и пировали сами, а на Никольщине она стояла на столе рядом с пирогами. Яйцо у нас нынче выходит героем впервые, а прежде ходило спутником, второго сентября рубленым в начинку пирога с опятами. От драчёны двадцать восьмого июля эта яичница отличается тем, что там яйца взбиты с мукой и молоком в одно тесто, а тут они кладутся целыми и целыми же должны остаться.
Яичница в латке
Латку или невысокий глиняный горшок изнутри густо обмазать топлёным маслом, не жалея, потому что от скупости яйцо пристанет намертво. Разбить яйца по одному в чашку, а из чашки осторожно выпускать в латку, чтобы желтки легли рядом и не растеклись друг в друга, счётом по два на едока. Посолить сверху, но не по желткам, а по белку, иначе на желтке останутся белые крапины. Влить по краю четверть стакана молока на каждые шесть яиц, не размешивая. Поставить в вольный дух остывающей печи и держать, не трогая и не заглядывая часто, пока белок не станет ровно белым, а желток не подёрнется сверху тонкой матовой плёнкой и останется мягким внутри. Готовое не перекладывать, а подавать в той же латке, и есть общей ложкой из середины, как ели. Кто любит посытнее, тот кладёт на дно под яйца ломтики вытопленного сала или вчерашнего варёного мяса, и тогда это уже целый обед.
Сегодня день и ночь стоят вровень, а завтра ночь пойдёт вперёд и не остановится до самого декабря. Крестьянин не считал часов и не знал слова «равноденствие», но чувствовал этот рубеж кожей, потому что за ним начиналась тяжёлая половина года. Работать станет темнее, вставать в потёмках, ложиться при лучине, и всякое дело потребует вдвое.
«И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1:5).
Иоаким и Анна прожили в убывающем свете всю жизнь. Бездетность в их время была не частным горем, а укором при людях, и укор этот повторялся каждый год, при каждом празднике, при каждом чужом ребёнке. Они старели, и с каждым годом надежды становилось меньше ровно так же, как с каждым днём после сегодняшнего становится меньше света. И заметьте, чем всё кончилось. Свет не прибавился. Он пришёл. Архангел встал в горнице, когда по всякому человеческому расчёту было уже поздно, и ни один прошедший впустую год от этого не отменился и не был возвращён.
Апостол не обещает, что тьмы не будет. Он говорит, что тьма не объяла света, и это совсем другое обещание, гораздо более скупое и гораздо более надёжное. Не «станет светло», а «не погаснет». И если ты сейчас в той половине года, где темнеет с каждым днём, и считаешь, сколько уже потеряно и сколько ещё придётся, то держись не за расчёт, а за то, что горит. Оно малое. Оно и должно быть малым, потому что свет узнают не по размеру.
Вот и свет Акимова дня. Он не в том, чтобы дождаться, когда снова станет длинный день, до этого ещё полгода. Он в том, чтобы засветить свою лучину и не гасить её раньше срока. Тьмы будет много, а объять она не сможет.
Пра́веднии Богоотцы́ Иоаки́ме и А́нно, научи́те нас не счита́ть поте́рянных лет и не гаси́ть све́та пре́жде вре́мени. Моли́те Бо́га о нас.
Пра́ведные Богоотцы́ Иоаки́м и А́нна
И́же в зако́нней благода́ти пра́ведни бы́вше, младе́нца Богодарова́ннаго ны́не ро́ждшии Иоаки́м и А́нна, соблюда́ют, ве́рою пою́щия вас, от вся́каго прило́га сопроти́внаго.
Иоаким происходил от Давидова сына Нафана, то есть из рода царского, а Анна была дочерью священника Матфана из племени Ааронова, то есть из рода архиерейского. Оба жили в Назарете, оба состарились бездетными и оба дождались дочери в таких летах, когда о детях уже не говорят. Дочь эту, единственную и позднюю, они по обещанию отдали на служение в Иерусалимский храм, когда Ей исполнилось три года. Церковь зовёт их Богоотцами и поминает назавтра после Рождества Пресвятой Богородицы.
Порядок этот стоит заметить особо. Праздник у Дочери, а у родителей день следом, и так оно всегда и бывает. Народ знает это устройство и говорит о нём с той стороны, с какой оно касается детей: «Кто родителей почитает, тот вовеки не погибает». А Евангелие говорит о тех, кто делает главное и остаётся невидим: «Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (Мф. 6:3–4). Иоаким и Анна и есть та левая рука, о которой правая не знает. На иконе-притче слева видно назаретский дом, где стареющие муж и жена стоят порознь у двух окон и оба смотрят наружу, а справа деревенскую горницу, где молодая хозяйка обносит сидящую за столом родню, и старшая свекровь глядит на неё оценивающе.
Именины нынче у Иоакимов, Акимов и Анн, и имён этих в русском обиходе было много, а от Иоакима пошло и просторечное Аким, которым день и зовётся. Поклониться праведным можно в Иерусалиме, где, по преданию, стоял их дом близ Овчей купели, а в России им посвящали приделы при Рождество-Богородицких храмах, и это правильно, потому что порознь их и не поминают. житие
Праведные Иоаким и Анна, родители Пресвятой Богородицы, жили в Назарете Галилейском. Иоаким был сыном Варпафира и вёл своё происхождение от Давидова сына Нафана, так что род его был царский. Анна была младшей дочерью священника Матфана из племени Ааронова, и род её был архиерейский. Так соединились в их доме два рода, из которых должна была произойти Пречистая Дева.
Жили они благочестиво и тихо, и всё имение своё делили на три части: одну отдавали на храм, другую нищим и странникам, а третью оставляли на нужды дома. Были они богаты, но богатства своего не берегли, и всякий приходивший к ним не уходил ни с чем.
Одно только горе лежало на них всю жизнь. Детей у них не было. У иудеев бесплодие почиталось не бедой, а знаком гнева Божия и укором, потому что всякий израильтянин надеялся, что от его семени произойдёт обещанный Спаситель, и бездетный лишался этой надежды и как бы выпадал из народа. Иоаким и Анна прожили в супружестве около пятидесяти лет, и укор этот носили при всех, и всё это время не переставали молиться.
Однажды в великий праздник Иоаким пришёл в Иерусалимский храм принести жертву, но священник не принял её и отказал ему при народе, сказав, что недостойно приносить дар Богу тому, кто не оставил потомства в Израиле. Иоаким отошёл в глубокой печали и не вернулся домой, а ушёл в пустыню к своим стадам и там постился сорок дней и сорок ночей, говоря себе, что не будет ни есть, ни пить, доколе не услышит его Господь.
Анна, узнав о случившемся, скорбела вдвое, ибо считала себя виновницей мужнего бесчестия. Выйдя в свой сад, она увидела на дереве птичье гнездо с птенцами и заплакала ещё горше, говоря, что даже птицы небесные плодовиты пред Господом, а она одна бесплодна. И молилась она так, что если Бог даст ей дитя, она отдаст его на служение Господу.
И вот обоим, порознь, в один и тот же час явился ангел Господень. Анне в саду он сказал, что молитва её услышана и что она родит Дочь преблагословенную, Которою благословятся все племена земные и через Которую дано будет спасение всему миру. Иоакиму в пустыне было возвещено то же самое, и велено идти в Иерусалим, где у Золотых ворот он встретит жену свою.
Так и вышло. Оба поспешили к храму и сошлись у Золотых ворот, и, встретившись, рассказали друг другу о бывшем им извещении, и вместе принесли благодарение Богу.
В должное время у них родилась Дочь, и нарекли Ей имя Мария, как повелел архангел. Обещание своё они исполнили в точности: когда Отроковице исполнилось три года, они привели Её в Иерусалимский храм и отдали на воспитание, и с того дня видели Её редко.
Иоаким прожил после того около двадцати лет и скончался восьмидесяти лет от роду. Анна пережила его на два года и преставилась в Иерусалиме, куда переселилась ближе к Дочери. Церковь чтит их как Богоотцов и поминает на каждом отпусте богослужения последними из святых, перед самым концом, и в этом воздаётся им то, чего они при жизни не искали.
По церковному преданию и святителю Димитрию Ростовскому
Евангельские чтения
Бесплодная смоковница. Очищение храма
В то время вошел Иисус в Иерусалим и в храм и, осмотрев все, как время уже было позднее, вышел в Вифанию с двенадцатью. На другой день, когда они вышли из Вифании, Он взалкал. И, увидев издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней; но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев, ибо еще не время было собирания смокв. И сказал ей Иисус: отныне да не вкушает никто от тебя плода вовек! И слышали то ученики Его. Пришли в Иерусалим. Иисус, войдя в храм, начал выгонять продающих и покупающих в храме; и столы меновщиков и скамьи продающих голубей опрокинул; и не позволял, чтобы кто пронес через храм какую-либо вещь. И учил их, говоря: не написано ли: «дом Мой домом молитвы наречется для всех народов»? а вы сделали его вертепом разбойников (Ис. 56,7). Услышали это книжники и первосвященники и искали, как бы погубить Его; ибо боялись Его, потому что весь народ удивлялся учению Его. Когда же стало поздно, Он вышел вон из города. Поутру, проходя мимо, увидели, что смоковница засохла до корня. И, вспомнив, Петр говорит Ему: Равви! посмотри, смоковница, которую Ты проклял, засохла. Иисус, отвечая, говорит им: имейте веру Божию. Ибо истинно говорю вам: если кто скажет горе сей: «поднимись и ввергнись в море», и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, – будет ему, что ни скажет.