Двух святителей Никейских народный календарь взял к себе не за житие, которого не знал, а за имена. Пётр и Павел, соимённые великим апостолам, читались в свете их славы и получили прозвание Малых Петро-Павлов, и присловье развело обе пары по временам года: большой да малый, летний да осенний. Летний Петров день, двенадцатого июля, отворял лесную ягоду, а осенний закрывал ягодный год рябиной.

 Ждали рябину до последнего, и ждали не из бережливости. Пока не прошли первые утренние заморозки, ягода горька до оскомины, и никакая хозяйка её брать не станет. А после мороза горечь уходит, и рябина делается сладкой и мягкой, и то же самое видно на кисти глазом, потому что подмороженная ягода темнеет и слегка морщится. Вот тогда и шли в лес, обрывали кисти целиком, не обдёргивая ягод, и несли домой связками.

 Обирали при этом не всё. Часть кистей оставляли на кусту сознательно, и оставляли птице: дроздам, которых за эту самую рябину и прозвали рябинниками, снегирям, свиристелям, всякому, кому зимовать в наших краях. Расчёт тут двойной и честный. Птице зимой есть нечего, а рябина, калина да боярышник её последняя еда, и та же ягода нужна человеку, так что кусты приходится делить. Про это и говорили, что срубить рябину к голоду, то есть лишить себя зимнего припаса и птицу оставить ни с чем разом.

 Рябину сажали и у самого дома, почти при каждой избе, и держали её как своё дерево. Народ объяснял это по-своему, как объяснял многое, чему хотел придать веса, а хозяйственный смысл лежит на виду: дерево это невысокое и кровле не грозит, растёт где придётся, даёт ягоду тогда, когда всё остальное уже отдало, а зимой само собирает к дому птицу. Окна на зиму украшали рябиновыми гроздьями, и это было не одно украшение, потому что висящая на морозе кисть доходила и оставалась годной до самой весны.

 По урожаю рябины судили о том, что впереди. «Если рябины в лесу много, осень дождливая, если мало, сухая», говорили в одних местах, а в других смотрели дальше: «Большой урожай рябины, к морозной и долгой зиме». В песнях же и частушках рябина всегда стояла образом женской тоски, и стояла по причине понятной, ведь дерево это цветёт белым, а плодоносит красным, и ягода у него горькая, а такое сочетание народная поэтика читала однозначно: «Не от солнышка рябина кисти принавесила, не от радости девчонка голову спровесила».

  Рябину девятого сентября мы уже брали, но брали иначе. Там была мочка, третья и последняя в году: ягоду снимали кистями, держали ночь на морозе или сутки на леднике, обирали и заливали холодной водой с ложкой мёда, и стояла она так до весны сырой. Здесь всё наоборот. Ягода идёт в огонь и уваривается в меду до густоты, а часть её сушится, и обе эти работы делают из горькой рябины припас, который можно есть сразу.

 Ковалёв ставит рябину в один ряд с калиной и черёмухой и замечает, что парить их можно только в глиняном горшке и ни в какой другой посуде. Он же даёт и само блюдо под старинным именем смоквы, а смоквой на Руси звали сперва плоды смоковницы, а после всякое густое ягодное пюре, уваренное до того, что режется ножом. Рябина у него сперва парится в закрытом горшке два или три часа, потом разваривается в воде, протирается и уваривается досуха. Сахар, который стоит у Ковалёва, мы заменяем мёдом, потому что сахар в крестьянском дому был редок и дорог, а мёд стоял в каждом. От калины одиннадцатого августа отличие простое: та парилась в меду целой ягодой и целой же подавалась, а эта протирается и делается однородной.

 На всякий день. Рябиновый мёд, он же смоква рябиновая

 Брать только ягоду, прихваченную утренником, а если мороза ещё не было, подержать кисти ночь на дворе или сутки на леднике, потому что без этого ничего не выйдет и горечь останется. Ягоды обобрать с кистей, перебрать от сора и промыть. Сложить в глиняный горшок, плотно закрыть крышкой, а шов по краю промазать пресным тестом, чтобы пар не уходил, и поставить в печь париться часа на два или на три. Вынув, залить водой вровень с ягодой и варить, пока не разварится совсем и не станет лопаться под ложкой. Разваренное протереть сквозь редкое сито, отделив кожицу и семена. В протёртое положить мёду по вкусу, обыкновенно стакан на три стакана пюре, и уваривать на малом жару, непрерывно мешая деревянной лопаткой ото дна, пока масса не загустеет и не станет отставать от дна и от стенок. Готовое выложить на смоченную водой доску слоем в палец, разровнять и подсушить в остывающей печи или на воздухе. Застывшую смокву режут ножом на ломти и хранят в холодном месте, переложив холстиной. Едят её с хлебом, кладут в чай и подают к каше.

 На всякий день. Рябина, сушённая кистями

 Кисти, снятые после утренника, не обирать вовсе, а перебрать, отбросив битые и порченые ягоды, и связать по нескольку черенками в пучок. Пучки развесить под крышей сарая или в сенях, где сухо, сквозит и нет солнца, ягодами вниз. Сохнет рябина долго, недели три, и торопить её жаром не надо, потому что от печного духа ягода темнеет и делается жёсткой. Готовая должна сморщиться, потемнеть и звенеть при встряхивании, а между пальцами не мяться. Хранить связками там же, где висели, или обобрать сухую ягоду в холщовый мешок. Зимой такую рябину запаривают кипятком и пьют вместо взвара, кладут в квас и в кашу, а горсть сухих ягод, брошенная в кадку с капустой или с огурцами, держит рассол светлым.

  От святителя Петра, епископа Никейского, не осталось ни одного его слова. Ни поучения, ни письма, ни записанной беседы. Известно, что он стоял за иконы, когда за это ссылали и били, что претерпел гонения и умер около восемьсот двадцать третьего года, и что был он ревностным поборником благочестия. Известно это оттого, что до нас дошли четыре письма, которые писал ему преподобный Феодор Студит, сам в это время бывший в ссылке. То есть от человека, всю жизнь защищавшего веру, уцелело только то, что писали ему другие. О товарище его, святителе Павле, не уцелело и этого, одно имя в старом Прологе.

 «Всякое наказание в настоящее время кажется не радостью, а печалью; но после наученным через него доставляет мирный плод праведности» (Евр. 12:11).

 Рябина висит на кусту всё лето и всё лето несъедобна. Горечь в ней такая, что её не берёт ни птица, ни человек, и стоит она нетронутой до самых заморозков. А после первого утренника делается сладкой. И вот тут стоит сказать точно, потому что иначе выйдет неправда. Мороз не награждает ягоду за терпение и не делает её лучше в благодарность за перенесённое. Он просто разрушает в ней то, что горчило, и на его месте становится слышно то, что было в ней всегда, но чего за горечью не различали. И заметьте ещё, что народ ждал не всякого мороза, а первого, лёгкого, утреннего. Крепкий мороз ягоду не доводит, а губит, и это тоже знали.

 Отсюда осторожность, без которой всё сказанное обернётся ложью. Апостол не говорит, что беда полезна и что надо её желать. Он говорит, что наказание кажется печалью, и не спорит с этим, а прибавляет только, что после и не всем, а «наученным через него». Значит, само по себе оно не учит никого. Если у тебя сейчас идёт то, чего ты не выбирал, не заставляй себя видеть в этом подарок и не благодари за боль, это не требуется и это неправда. Требуется другое: не пропустить, что под сходящей горечью открывается, и не решить заранее, что там ничего нет.

 Вот и память Петрова-Павлова дня. От епископа Петра не осталось его собственных слов, а осталось, что ему писали, и по чужим письмам мы знаем, каков он был. От иного из нас останется не сделанное дело, а то, что кто-то напишет о нём мимоходом. Что уцелеет, выбираем не мы, и это не повод делать меньше.

 Святи́телие Христо́вы Пе́тре и Па́вле, научи́те нас стоя́ть в ве́ре, когда́ никто́ не смо́трит, и не иска́ть по себе́ па́мяти. Моли́те Бо́га о нас.