На Григория-летоуказателя крестьянин по инею судил о грядущем лете. Выходили смотреть на сенные стога и хлебные скирды, и коли замечали на них иней, предрекали лето серое и мокрое. Говорили, что на Григория Нисского иней есть цвет хлеба в дожде, что иней на стогах к мокрому лету, а деревья в инее сулили, по присловью, что небо будет синее. Коли иней держался весь день, ждали ненастного лета, в которое молодая рожь зацветёт под самый дождь. Если на Павла Обнорского падёт на стоги со скирдами бел-пушист иней, быть лету сырому да мокрому, говорили в тульской земле.

 Смотреть ходили именно на стога и скирды, а не куда попало, и это не случайно. Сено и необмолоченный хлеб держат в себе влагу и медленно её отдают, оттого над стогом воздух всегда сырее, чем над голым полем, и оседает иней на нём охотнее и толще. Стало быть, крестьянин, глядя на стог, читал не будущее лето, а нынешнюю сырость воздуха, и читал верно. Дальше он делал шаг, которого сделать нельзя, и переносил сегодняшнюю сырость на июнь, а между тем от января до июня в погоде не остаётся никакой связи.

 Зато вторая нынешняя работа к поверью отношения не имеет вовсе и есть чистая наука о земле. Выходили снегозадержания ради, то есть задерживали снег на полях, ибо, по крестьянской мудрости, «Задержи снег на полях зимой, будешь с хлебом осенью».

 Это не поверье, а расчёт, и расчёт двойной. Снег на озимом поле работает как шуба и как бочка сразу. Как шуба он не пускает мороз к корню, ибо под слоем сантиметров в двадцать у самой земли держится около нуля, когда над полем стоит тридцать градусов стужи, и озимая рожь под таким покровом зимует живой. Сдует его ветром до голой земли, и та же рожь вымерзнет в одну ночь. Как бочка он есть запас воды, ибо весной весь он уйдёт в почву на том самом месте, где лежал, и уйдёт в ту пору, когда всходам вода нужнее всего. «Много снега, много хлеба» (Ермолов), и присловье это не про приметы, а про арифметику.

 Задерживали его тем, что ставили поперёк господствующего ветра преграды, за которыми ветер слабеет и роняет то, что нёс. Шли в дело хворост, еловые лапы, снопы соломы, оставленные с осени высокие стебли, а где не было ничего, там просто прокладывали лопатой поперечные валы, и снег за ними наметало горой. Ставить надо было поперёк ветра, а не вдоль, и не сплошной стеной, ибо у сплошной ветер переваливает через верх и выдувает за нею яму. «Снег глубок, год хорош» (Некрылова), а глубоким он становится не сам собою, а от рук.

 Замечали при этом и обратное. Гладкий, сдутый до наста снег на полях считали признаком плохого года, и это опять не примета, а следствие, ибо гладкий он там, где его сдуло, а где сдуло, там озимь голая. «Снегу нету, и следу нету» (Даль).

 Из прочих примет замечали, что коли на Григория ветер с юга, быть лету грозному. Говорит оно о том, откуда в этих местах приходят летние грозы, а не о будущем лете.

 Самое сомнительное в нынешнем дне есть Красная горка. Красной горкой тут зовётся не весенний праздник, а просто высокое и открытое место за деревней, какое есть возле всякого села.

 Верного в этом немало. Верно, что человек ходит со своим желанием и не знает, куда его деть. Верно, что желание надо как-то высказать, и что невысказанное томит. Верно и то, что для этого поднимаются повыше, и всякий, кто в тяжёлую минуту выходил на открытое место и глядел вдаль, знает, отчего так делают, ибо сверху видно дальше, и своё дело оттуда кажется меньше, чем казалось в избе.

 А подмена сидит в тряпице. Узел на колу означает, что желание теперь привязано и работает само, без человека, и что дело сделано и остаётся ждать. Отсюда и весь вред, ибо получается сделка без второй стороны, где я завязал, а дальше пусть исполнится. Бог в такой сделке не участвует вовсе, а участвует кол.

 Церковь эту дорогу не запрещает, а выпрямляет, и выпрямляется она целиком, до последнего шага, и притом на том же самом холме и с той же самой тряпицей. Поднимись на горку. Оглядись и увидь свою жизнь шире, чем она видна из избы. Открой Богу желание сердца, назвав его прямо, без хитростей. Скажи над ним «да будет воля Твоя» и этим словом отдай его. Завяжи узелок на память, но не на кол, а себе, и не затем, чтобы связать им Бога, ибо Бога обязательством не свяжешь, а затем, чтобы он напоминал тебе о твоём собственном слове. И спустись с горы, и сделай нынче же первое доброе дело навстречу тому, о чём просил.

 Разница между двумя дорогами вся в том, кто после этого работает. В первой работает узел, во второй человек. И если желание твоё было о добром, то первое дело навстречу ему найдётся в тот же час, а если не найдётся ни одного, то и желание стоит пересмотреть.

  Стол нынче подчинён полю. Мужики уходят на снегозадержание с возом хвороста и стоят на голом ветру полдня, а воротятся мёрзлые, голодные и злые, и встретить их надо тем, что греет изнутри и не требует, чтобы его ждали. «Бел снег, да не вкусен» (Даль), и с поля человек приходит не за красотою, а за жиром и солью.

 Встречают их бараньим боком. Овцу в зимний мясоед резали наравне со свиньёй, и это не роскошь, а расчёт, ибо сена до весны хватит не на всё стадо, и лишних к январю сводят. Это не мирская варёная баранина, какую варят на братчине в общем котле, а домашняя печёная, не котёл на всех, а один бок на семью, и берётся она не в жертву и не в складчину, а по простой зимней надобности убавить стадо.

 Печёный бок хорош ещё и тем, что не требует хозяйки. Его натирают, закладывают и задвигают, а дальше он стоит в печи столько, сколько мужиков нет дома, и ничего с ним за это время не делается, кроме того, что он делается мягче.

 Бараний бок

 Бок бараний с рёбрами, килограмма два, обмыть, обсушить холстиной и снять лишний жир, оставив тонкий слой, ибо весь жир вытапливать нельзя, на нём всё и держится.

 Растолочь в ступке крупную соль с сушёным чабрецом, лавровым листом и десятком горошин перца, прибавить пять раздавленных долек чеснока и натереть этим бок со всех сторон, а с мясной стороны вдавить смесь в надрезы, сделанные ножом наискось до кости. Оставить полежать час в холодных сенях.

 Луковиц шесть нарезать толстыми кружками и уложить ими дно чугунной латки сплошным слоем, ибо лук тут не приправа, а подстилка, и он не даст мясу пригореть и сам пойдёт в еду. Сверху положить бок рёбрами вниз, а жиром вверх.

 Подлить на дно ковш воды или мясного отвара, накрыть латку крышкой либо обмазать ржаным тестом, если крышки нет, и задвинуть в печь сразу после хлебов, когда жар велик, но пламени уже нет. Держать три часа с половиной, не открывая вовсе.

 За полчаса до конца крышку снять, ложкой полить бок собравшимся на дне соком и оставить открытым, чтобы верх зарумянился и жир взялся корочкой.

 Вынуть, дать постоять четверть часа под холстиной и разрезать между рёбер, подавая каждому по два ребра с луком со дна и с ржаным хлебом. Оставшийся на дне сок слить и сберечь, ибо на нём назавтра хороша похлёбка.

  Озимое поле в январе есть самое обманчивое место в хозяйстве. Смотреть на него не на что, ибо кругом ровное белое поле, и под ним ничего. Всякий, кто не пахал, скажет, что там пусто, а всякий, кто пахал, знает, что там рожь, посеянная в августе, взошедшая в сентябре и ушедшая под снег живой. Она не растёт, не видна и никак себя не оказывает, и всю зиму о ней нельзя сказать ничего, кроме того, что она есть. И весь нынешний труд мужика состоит в том, чтобы получше её укрыть.

 Входил ли ты в хранилища снега и видел ли сокровищницы града (Иов 38:22).

 Слова эти Бог говорит Иову из бури, перечисляя ему одно за другим то, чего человек не знает и знать не может. Самое неожиданное в них слово вот какое. Снег назван не бедствием и не наказанием, а хранилищем, то есть складом, где что-то лежит про запас. Для того, кто мёрзнет, снег есть враг. Для того, кто сеял, он есть амбар.

 Так прожил свою молодость преподобный Павел Обнорский. Он был боярский сын, ушёл в монастырь двадцати двух лет, перешёл к преподобному Сергию и там, под началом величайшего наставника, которого только могла дать ему та земля, пятнадцать лет не говорил ни слова. Пятнадцать лет молчания и затвора, и за все эти годы о нём нельзя было сказать ничего, кроме того, что он есть. «Сказал красно – по избам пошло; а смолчится – себе пригодится» (Даль), а это о выгоде вовремя придержанного языка, а тут язык придержан был на полтора десятка лет и вовсе не ради выгоды. Потом он ушёл в Комельский лес и три года прожил в дупле старой липы, и это уже полная невидимость, ибо человека в дупле не отличить от дерева. И только после того, по бывшему ему знамению, он поставил монастырь, который простоял века, и дожил до ста двадцати лет.

 Восемнадцать лет молчания и дупла. Ни книг, ни учеников, ни проповеди, ни единого дела, которое можно было бы предъявить. Со стороны это выглядит потерянной жизнью ровно так же, как озимое поле выглядит пустым.

 Рядом с ним второй нынешний святой, и с ним вышло похожее, только грубее. Григория Нисского дважды низложили заочно по ложному обвинению, его везли под стражей, он бежал и скрылся. Кафедры нет, имени нет, дома нет. А житие говорит, что, лишившись кафедры, он и тогда не сидел без дела, а ходил по городам и утешал своих. После он вернулся и стал одним из главных отцов Второго Вселенского собора, и его стараниями в Символ веры вошёл член о Святом Духе, который поётся и доныне. Те годы, когда он прятался, со стороны были годами вычеркнутыми, а на деле были зимою под снегом.

 Из этого надо сделать вывод осторожно, потому что рядом лежит вывод ложный. Ложный состоит в том, что всякое бездействие есть тайный рост и что можно ничего не делать и утешаться примером Павла. Это неправда, и разница видна ясно. Озимь под снегом не спит без дела, она живёт и держится, и когда сойдёт снег, окажется, что корень её пошёл глубже. Молчание Павла было послушанием, а не ленью, и бегство Григория было работой, а не отдыхом. Укрытое живо не оттого, что укрыто, а оттого, что живо.

 Верный же вывод другой, и он о том, как люди смотрят на других и на самих себя. Судят по всходам и не умеют ждать. Про человека, у которого сейчас ничего не выходит, говорят, что из него ничего не вышло, и говорят это в январе о том, что взойдёт в июне. «Что глубже семя схоронится, то лучше уродится» (Даль), а хочется, чтобы выросло к завтрему. «Худое молчанье лучше доброго ворчанья» (Даль), и не всякая тишина есть пустота.

 А там, где ждать не умеет сам человек, начинается нетерпение, из которого и берётся тряпица на колу. Человеку тяжело, что его желание лежит под снегом и не всходит, и он идёт его подтолкнуть.

 Мужик с возом хвороста стоит нынче посреди белого поля и ставит преграды поперёк ветра, чтобы снег лёг гуще. Он ничего не сеет, не поливает и не выращивает. Он делает единственное, что можно сделать зимой для живого, а именно укрывает его и ждёт. Найди же нынче в своей жизни то, что ушло под снег, и не тереби его, а укрой. Тот разговор, который надо начать не сейчас. То дело, которое ещё не показалось. Того человека, о котором все давно махнули рукой. Наноси на них хвороста, встань против ветра и дай им зиму.

 Преподо́бне о́тче Па́вле, в молча́нии и сокрове́нии Бо́гу порабо́тавый, и ты, святи́телю Григо́рие, гони́мый и не оста́вивый труда́, испроси́те нам у Го́спода терпе́ния ждать неви́димаго и не суди́ти о жи́зни по одно́й зиме́. Моли́те Бо́га о нас.