Лёд к этим числам уже крепок с виду, но ломается, когда по нему поедут. Осенний лёд надо пробовать пешнёй и слушать, а зимнему верят на глаз, и переход от первого ко второму приходится как раз на эти числа.

 Ераста поминали рядом и по другому поводу. С него ждали ледяного наста, той твёрдой корки, что встаёт на снегу после ночного мороза и держит человека. Про святого говорили с уважительной опаской, что Ераст на все горазд, на стужу, на метель, на холод, на голод. За этой присказкой стоит не страх перед святым, а трезвое понимание, что с этих чисел погода перестала быть милостивой и на случай надеяться больше нельзя.

 Главным делом дня было освящение хлеба с солью. Пекли ковригу, вдавливали в корку большой кусок соли, несли в церковь и служили молебен, и считалось, что такой хлеб приносит здоровье домашней скотине. Если корову зимой продавали, покупатель мог потребовать к ней этого хлеба по уговору, и сказано так в своде не случайно, потому что речь шла не о подарке от щедрот, а о части уговора.

 Тут надо разобрать, где кончается вера и начинается расчёт, потому что обычай этот легко прочесть как защиту саму по себе, а он не защита сам по себе. Просить у Бога благословения своей скотине не только можно, но и должно, и Церковь освящает и дом, и поле, и воду, и хлеб, и в этом нет ничего от тёмного. Черта проходит в другом месте. Пока человек несёт ковригу в церковь и просит, чтобы Господь сохранил его корову, он молится. Как только он начинает думать, что коврига сама, помимо Бога, охранит корову от падежа, он уже не молится, а торгуется с вещью. Первое есть вера, второе есть подмена, и по виду они не различаются вовсе, а различаются только тем, к кому обращено сердце.

 Приметы этого дня о снеге. Если после михайловского мороза ложился на деревьях иней, ждали больших снегов, а если с утра ложился большой туман, ждали оттепели.

  Хлеб этот пекут не для того, чтобы съесть. Свод говорит прямо, что в нынешний день крестьяне освящали в церкви хлеб с большим куском соли и что покупатель, беря корову, был вправе потребовать к ней такого хлеба, и с ним скотина шла в новый двор. То есть уходит он из дома вместе со скотиной, в чужие руки, и в этом всё его назначение.

 Коврига для такого дела берётся простая, ржаная на кислом тесте, без сдобы и без затей, и вся её особенность в том, что делают её невеликой и круглой, чтобы удобно было нести, а в верхнюю корку перед посадкой в печь вдавливают крупный кусок каменной соли. Соль в печи не тает, а спекается с коркой и остаётся в ней белым глазком, и хлеб оттого зовётся хлебом с солью, а не солёным хлебом, ибо соль в нём не растворена, а положена целиком и на виду. Домострой велит держать соль под замком и выдавать счётом, и большой кусок её, отданный на такое дело, был вещью заметной и недешёвой. Хлеб этот годится всякому дню и всякому столу, ибо ржаная коврига на воде постна по составу, а скоромным дом делает не хлеб, а то, чем его мажут.

 Ржаной хлеб с солью, что несут святить

 С вечера растворить квашню. Взять четыреста граммов ржаной муки грубого помола, влить три стакана тёплой воды, положить кусок вчерашней кислой закваски величиной с кулак, размешать до густоты сметаны, накрыть холстом и поставить в тепло у печи на ночь. Наутро квашня поднимется и запахнет кисло и свежо. Всыпать ещё восемьсот граммов той же муки и ложку соли, месить долго и тяжело, не менее получаса, покуда тесто не начнёт отставать от рук, и оставить подходить часа на два под холстом. Обмять, скатать невысокий круглый каравай, положить на посыпанный отрубями под и дать расстояться, покуда след от пальца не станет оседать медленно. Взять крупный кусок каменной соли с ноготь величиной, вдавить его в середину верхней корки и слегка присыпать мукой, чтобы держался. Посадить в жаркую печь, дать корке схватиться, а после убавить жар, заслонив устье, и печь около часа. Готовый каравай вынуть, смочить корку водой и завернуть в холст до полного остывания, иначе корка будет твёрдой. На молебен несут его целым, а дома режут не поперёк, а надвое сверху вниз, через самый глазок соли, чтобы каждому досталось от него по крупинке. В скоромный день ломти подогревают у устья печи и щедро мажут топлёным сливочным маслом, чтобы оно ушло в мякиш, и подают к ним холодное молоко в крынке и больше ничего.

  Соль есть дар земли. Её кладут в мясо, и мясо перестаёт гнить. Сама соль при этом растворяется без остатка, и пропадает из виду, и найти её потом в продукте нельзя, а сохранился он ею. Народ приметил про такую отдачу своё, «брось хлеб-соль назади, очутится впереди» (Даль).

 «Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь её солёною? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить её вон на попрание людям» (Мф. 5:13).

 Нынешние пятеро апостолов из тех, о ком известно немного, и в этом самое удивительное. Ераст был казнохранителем Иерусалимской церкви, то есть держал общую казну, а после стал епископом в Панеаде и мирно скончался. Сосипатр проповедовал с апостолом Павлом, был епископом в Иконии и умер в глубокой старости. А Иродион и Олимп приняли смерть в Риме в один день со своим учителем, и обоим отсекли головы. Одни приняли венец мученика, другие тихо дожили свой век, и Церковь поминает их всех в один день и одними словами.

 Значит, разница между ними не в том, чем кончилось. Соль не выбирает, в какое мясо её положат, и не спрашивает, будет ли о ней потом написано. Она делает одно и то же, и делает до конца, пока не разойдётся вся.

 И тебе не обещано ни венца, ни памяти. Обещано, что если ты пошёл в дело целиком, то дело не сгниёт, и неважно, вспомнят ли, кто его просолил. Хуже другое, и Господь сказал об этом прямо. Соль, которая осталась при себе и силы не отдала, годится только на то, чтобы её высыпали под ноги.

 Найди нынче дело, где от тебя убудет, а прибудет не тебе, и войди в него целиком. Отдай день, силу или деньги туда, где твоего имени не назовут, и не проверяй потом, заметили ли.

 Святи́и апо́столи Иродио́не и Ера́сте, вы́ отда́ли себя́ до конца́, оди́н под мече́м, друго́й в до́лгом служе́нии: испроси́те и нам си́лы расходова́ться на де́ло, не сберега́я себя́ про запа́с. Моли́те Бо́га о нас.