Воздвижение стоит в народном календаре особняком, потому что это единственный великий праздник, который никто не празднует столом. Крест есть орудие страдания, и потому день был постным при любом положении в неделе. Говорили об этом трижды и всё строже. «Хоть на воскресный день придись Воздвиженье, а всё на него пятница-среда, постная еда». «Кто не постит Воздвиженью, Кресту Христову, на того семь грехов воздвигнутся». И совсем без снисхождения: «У кого на столе убоина о Воздвиженьи, тот все свои молитвы убивает». Заметьте, когда это приходится. К концу сентября погреб полон, скотина в теле, а разговеться нельзя, и в этом вся мера дня.

 Работой дня было ставить кресты. Обетные придорожные кресты рубили в благодарность за избавление от беды, и ставили их не в избе и не во дворе, а у дороги, там, где ходят все. Поднимали кресты и на новостроящихся храмах, а кое-где обходили крестным ходом всё село кругом, и по народному представлению этот обход ограждал живущих от всякого лиха на год. Домашние кресты были поменьше и попроще: вырезанные из дерева или просто сложенные крест-накрест ветки рябины клали в закрома, в сусеки и корове в ясли, а на воротах и на дверной притолоке крест выжигали.

 Большинство присловий этого дня выросло из созвучия. Слово Воздвиженье народ услышал как движенье, и от этого пошёл целый ряд, где всё непременно двигается: «Здвиженье, хлеб с поля двинулся», «Воздвиженье, последняя копна с поля двинулась», «Воздвиженье осень зиме навстречу двигает», «Сдвиженье тепло сдвинет, а холод надвинет», «Пришло Здвиженье, кафтан с шубой сдвинулся, и шапка надвинулась». Тут же и первые зазимки, то есть первые ночные морозцы с настоящим ледком по лужам, и о них говорили без страха: «На Воздвиженье зазимки, мужику не беда».

 Ещё сильнее двигалось в этот день всё живое, и двигалось вниз и прочь. Считалось, что земля затворяется на зиму, медведь залегает в берлогу, а гады уходят в тёплую неведомую сторону, которую народ звал ирьем или вырием, и туда же улетает птица: «На Воздвиженье птица в отлёт двинулась». Первой, по народному представлению, улетает кукушка и последней возвращается, отчего её и звали ключницей вырая. Куда деваются на зиму птицы и змеи, крестьянин не знал, и потому вообразил им общую тёплую землю с ключами и с ключницей, и вышло, надо признать, красивее, чем всякое верное объяснение.

 Ворота, двери и калитки в этот день запирали накрепко, а в лес не ходили вовсе. Причины называли разные и большей частью пугающие, но за ними стоят три простые. Первая та же, что и двумя днями раньше на Артамона: оцепеневшая змея лежит в листве и не уползёт от шагов. Вторая касается скотины, потому что после Воздвиженья пастьба кончается и всё, что осталось в поле, остаётся один на один с волком, а волк осенью сбивается в стаю и делается смел. Третья же самая простая: день великий и постный, работать нельзя, а незачем и ходить. Про леших, устраивающих зверям смотр и проигрывающих их друг другу, поминали в эти дни много, и за этой картиной тоже стоит наблюдение: осенью зверь идёт, переходит из леса в лес целыми массами, и охотник, который вчера знал в своём урочище белку, назавтра не находит ни одной.

 А главное живое дело дня начиналось к вечеру. С Воздвиженья шли капустники, они же капустенские вечера, и тянулись две недели. Рубка капусты была одной из самых больших осенних работ и делалась сообща: девушки, принарядившись в цветное, ходили из дома в дом, и в каждом дворе рубили хозяйскую капусту. Входя, они поздравляли хозяев с урожаем капусты, как поздравляют с праздником. Женихи в эти вечера высматривали невест, и говорили, что «И плохая баба о Воздвиженье капустница», а торопили друг друга так: «Не жди Покрова, секи капусту». Кончалось всё плясками и играми, а к Покрову выходили свадьбы.

  Капуста приходит к нам нынче третий раз и приходит в своём главном виде. Девятого августа, на Пантелеймона Кочанного, мы брали её молодой и первой, и шла она в щи, то есть в варево. Четырнадцатого сентября она была начинкой постного подового пирога, начинкой сухой, которую едят руками. Нынче она рубленая и свежая, прямо из-под сечки, и пирог с нею печётся такой, какого мы ещё не делали, хлебальный.

 Пирог этот особой породы, и имя своё получил по способу еды. Печётся он высоким, в глубокой сковороде или в латке, начинка кладётся сочная и жидковатая, а верхняя корка делается сплошной и толстой. Подают его целым, ставят посреди стола, и хозяин срезает верхнюю корку ножом кругом и снимает её, как крышку. Дальше едят ложками прямо из пирога, а снятую корку ломают и обмакивают в ту же начинку. Ни тарелок, ни дележа, весь стол ест из одного, и потому пирог этот всегда был угощением общим, для сходки, для помочи, для капустников. Постным он выходит без всякой натуги, потому что тесто на воде и масле, а начинка своя же, капустная, и в постный праздник он на столе законен.

 На всякий день. Хлебальный пирог с капустой

 Сперва капуста. Кочан очистить от верхних листьев, разрезать на четыре части, вырезать кочерыжку и рубить в деревянном корыте сечкой, не мелко и не крупно, а так, чтобы кусок был с ноготь. Рубленую капусту посолить, ложку соли на большой кочан, перетереть руками до сока и оставить на полчаса, потом отжать досуха, иначе сок размочит низ пирога. Луковицы две изрезать и распустить в постном масле до румяного, соединить с капустой и потомить в латке в вольном духу с полчаса, пока капуста не осядет и не станет мягкой и сладкой. Остудить. Кто любит побогаче, вмешивает в остывшую начинку горсть варёного пшена или пригоршню рубленых солёных груздей.

 Тесто взять кислое, ржаное пополам с пшеничным, на воде с ложкой постного масла, и дать подойти. Глубокую сковороду или латку выстлать раскатанным тестом так, чтобы края свисали наружу. Выложить начинку слоем в два пальца, не приминая. Раскатать вторую лепёшку потолще нижней, накрыть, края нижнего теста завернуть на верх и защипать плотно кругом, чтобы пар не уходил, а в середине верха сделать малое отверстие. Печь в печи около часа, до тёмной румяной корки.

 Подавать сразу и целым. Верх срезать ножом кругом, отступив от края на палец, снять крышкой и положить рядом. Едят ложками из пирога, а корку ломают и макают. Остатки на другой день разогревают в печи, и они бывают вкуснее вчерашнего.

  Погреба полны, ямы заложены, капуста в корыте, скотина в теле и в стойле. За всё лето не было дня, когда в доме стояло бы столько еды, сколько стоит нынче. И ровно нынче нельзя ни мяса, ни молока, ни яйца, ни рыбы, и не потому, что среда или пятница, а потому, что праздник. Крестьянин мог не знать, где Иерусалим, но это правило знал твёрдо и держал.

 «А я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым для меня мир распят, и я для мира» (Гал. 6:14).

 Через триста лет после царицы Елены Крест был увезён персами и через много лет отбит обратно. Император Ираклий, вернувший его, нёс древо в Иерусалим сам, на своих плечах, и нёс в полном царском облачении, в порфире и в венце, как и подобает победителю, вернувшему святыню. И у самых городских ворот он вдруг стал и не смог сделать ни шагу. Патриарх Захария, шедший рядом, увидел стоящего в воротах ангела и услышал его слова: не таким образом нёс сюда крестное древо Творец наш, каким вы несёте его. Тогда патриарх обернулся к царю и сказал ему, что невозможно одетому в богатые одежды и украшенному царскими украшениями нести древо, которое нёс обнищавший ради нас Христос в состоянии уничижения, а если хочешь внести его, подражай Его нищете.

 И царь снял с себя пурпуровую порфиру, надел простую и бедную одежду и понёс древо дальше, и пошёл свободно.

 Заметьте, что ему не запретили нести. Ему не сказали, что он недостоин, и не отняли у него ношу. Ему сказали только, что в этом платье её не поднять. И вот тут стоит быть осторожным, потому что отсюда легко сделать вывод, будто всякое хорошее платье мешает и надо ходить в рубище. Ничего подобного тут не сказано. Сказано другое: не всякая вещь несётся во всяком виде, и есть такие, которые требуют, чтобы ты сперва снял с себя то, что мешает пройти в ворота. У каждого своё, и каждый знает своё сам.

 Вот и крест Воздвиженьева дня. Полный погреб ему не помеха, а порфира помеха, и разница между ними в том, что погреб стоит в яме, а порфира на тебе. Сними то, что на тебе, и проходи.

 Го́споди Иису́се Христе́, кресто́м Твои́м воздви́гнутый над земле́ю, научи́ нас не хвали́тися ниче́м, кро́ме него́, и приступа́ти к нему́ не в порфи́ре, а в свое́м. Го́споди, поми́луй нас.