Горох да репа животу не крепа (Даль), а гусь крепа, и оба они сошлись нынче в одном дне. Никитой Гусятником великомученика Никиту сделала народная память, и сделала по-своему. Житийный воин-гот, погибший в огне за веру, на русском дворе превратился в покровителя гусей, да ещё и слился с одноимённым весенним святым в одно лицо. Ни насмешки, ни небрежности тут нет, крестьянин просто ставил на святого то дело, которое приходилось на его число, а на нынешнее приходились гуси.

 Что гусь без воды, то мужик без жены (Даль), а нынче и гуся не станет. Дикий гусь в эти дни уходит, и по нему судили обо всём сразу. «Гусь лапу поднимает, к стуже, на одной ноге стоит, к морозу, полощется в воде, к теплу, нос под крыло прячет, к ранней зиме». По высоте отлёта примечали вот что. Высоко идут, быть дружному и высокому весеннему половодью, низко, быть малой воде. И самое красивое из всего этого то, что Млечный путь у нас звали Гусиной дорогой, потому что по ней гуси прилетают весной и улетают осенью. Небесную дорогу назвали по птице, а не наоборот.

 Гусь пролетел и крылом не задел (Даль), а домашний и не пролетит. Домашнего гуся с этого числа начинали бить, и била его вся округа разом, потому что везли на продажу. Птица эта была в крестьянском хозяйстве не столько едой, сколько живыми деньгами, и говорили об этом без всякой поэзии, «Гусей перебьём, все дыры в хозяйстве позаткнём». Тогда же кончался и вольный летний выпас, когда гусиное стадо всё лето ходило само по себе по воде и по лугам, и хозяин сводил счёт, пересчитывая птицу по головам, чтобы знать, сколько дошло до осени, а сколько потеряно.

 Был нынешний день и праздником гусятников, то есть охотников на дикого гуся. Держали для этого особых бойцовых гусаков, откармливали их отдельно, ценили дорого и гордились ими как породой, а опыт выращивания передавали от отца к сыну. Устраивали и гусиные бои, о которых довольно сказать, что они были, и в подробности мы не пойдём. А вот другой обычай того же дня стоит того, чтобы его помнили, ибо охотники ходили друг к другу по дворам с пшеницей в руках, вызывая хозяина показать свою птицу, и дарили один другому лучших гусей, украшенных красными лентами, и над головами подаренных пили из круговой чаши.

 Второе имя дню дала репа. К этому числу её убирали с гряд, обрезали ботву и хвост, и от этого обрезания пошло само слово репорезы, «Видно мужика по репе, знать, подошли репорезы», «Не дремли, баба, на репорезов день». Репу ели свежей и пареной, вялили, пекли с нею пироги, ставили репный квас и варили кашу, а загадывали про неё так, что и теперь не сразу отгадаешь, «В землю крошки, из земли лепёшки» и «Кругла, да не деньга, красна, да не девка, с хвостом, да не мышь». Народ, кстати, помнил и то, что репу с капустой связывает одна гряда и один срок, и говорил при случае, «Помяни репу, чтоб дали капусты!»

 Стригли в этот день и овец, и стригли последний раз в году с расчётом, чтобы до больших холодов шерсть успела отрасти заново. Осенняя эта шерсть шла на валенки и на онучи, то есть на то, без чего зимой не выйдешь со двора. А самого Никиту в народе почитали защитником детей от родимца, как звали судороги у младенцев. Забота эта легла на осеннее число не случайно, ибо с холодами семья переселялась в избу, теснота делалась постоянной, и детские хвори шли одна за другой.

  Обидны в поле горох да репа (Даль), ибо всякий проходящий рвёт их без спросу. Молодую репу парят в горшке ломтями с мёдом, как сласть, а нынче она осенняя, зрелая и убранная с гряды на зиму, и главная работа с нею заключается не в том, что съесть, а в том, чтобы сохранить. Отсюда и вяленая репа, которую на севере звали парёнками и которая была у крестьянских детей единственной сладостью до самой весны. Готовят её долго и в два приёма, сперва парят целиком, потом режут и вялят, и от этого сахар в ней собирается и густеет, а ломтик делается тёмным, гибким и сладким, как пастила.

 Гуся же в этот день били на продажу, а не на стол, и это надо назвать прямо. Хорошая птица уходила на базар целиком, потому что за неё давали деньги, а деньги были нужны на подати и на дыры в хозяйстве. Дома оставалось то, что не продашь, а именно шея, крылья, лапки, желудок, сердце и печёнка. Из них и варили в этот вечер потроха с крупой, и вечер этот бывал сытным, но сытным по-бедному, потому что вся округа только что зарезала птицу, а ест не её.

 По-постному. Репные парёнки, вяленая репа

 Репу выбрать некрупную и ровную, с гладкой кожей, потому что крупная и корявая внутри деревянеет. Ботву и хвост обрезать, а кожуру не снимать вовсе, в ней при парении держится и вкус, и форма. Вымыть щёткой, сложить в чугун или в глиняный горшок плотно, влить на дно немного воды, прикрыть крышкой и задвинуть в вольный дух следом за хлебами. Парить долго, часа три или четыре, пока лучина не станет входить в репу без усилия.

 Вынуть, дать остыть настолько, чтобы держать в руках, и снять кожуру, которая после парения сходит сама. Резать на кружки или на дольки около сантиметра толщиной, не тоньше, потому что тонкие пересохнут в щепку.

 Разложить ломти в один слой на противне, на чистом листе или на соломе, застланной холстом, и поставить в остывающую печь на всю ночь. К утру вынуть, перевернуть и досушить ещё раз, а лучше подержать после того день на воздухе под навесом. Готовая парёнка тёмно-янтарная, гибкая, липнет к пальцам и тянется, а не ломается. Пересушенная станет как щепка и потеряет весь сахар.

 Хранить в холщовом мешке или в берестянке, в сухом и холодном, и не в глухой посуде. Едят так, как есть, а зимой запаривают кипятком и кладут в кашу или в квас.

 По-скоромному. Гусиные потроха с крупой

 Взять всё, что осталось от битой птицы, шею, крылья, лапки, желудок, сердце и печёнку. Лапки ошпарить и снять с кожи плёнку, желудок разрезать и вывернуть, очистить от внутренней желтизны и промыть дочиста. Печёнку отложить особо, она варится последней. Всё прочее сложить в горшок, залить холодной водой так, чтобы она покрыла всё с верхом, довести до кипения, снять пену дочиста и варить в вольном духу часа полтора, до мягкости, покуда мясо на шее и крыльях не начнёт сниматься само.

  Гусь уходит вовремя. У него нет ни часов, ни календаря, ни примет, он не считает дней и не смотрит на градусник, и при этом не ошибается, ибо снимается ровно тогда, когда надо, и идёт ровно туда, куда надо, за тысячи вёрст, по дороге, которой никто ему не показывал. А человек, у которого есть и часы, и календарь, и разум, своего срока не знает вовсе и почти всегда опаздывает.

 «И аист под небом знает свои определенные времена, и горлица, и ласточка, и журавль наблюдают время, когда им прилететь; а народ Мой не знает определения Господня» (Иер. 8:7).

 Пророк ставит это в укор, и укор точный. Птица живёт по вложенному в неё сроку и потому не может его пропустить. Человеку срок не вложен, а сказан, и потому пропустить его можно, и мы пропускаем постоянно. Не потому, что не слышали, а потому, что откладываем, ибо помириться успею, съездить успею, сказать успею, начать успею. Гусь так не может. Он не откладывает не оттого, что мудрее, а оттого, что ему не дано выбора, и вот в этом вся разница между ним и нами. Ему срок положен, а нам поручен.

 И тут стоит сказать одну вещь, без которой выйдет уныло. Пророк укоряет не для того, чтобы мы сокрушались о пропущенном, а для того, чтобы мы посмотрели на нынешний день. Тот срок, о котором сегодня идёт речь, всегда сегодняшний. Гусь снимается не тогда, когда вспомнит про юг, а когда пришла пора, и пора эта у него всякий раз только один день. Если тебе давно надо что-то сделать и ты знаешь, что именно, то знай и то, что откладывать это дальше значит не терять время, а терять срок, а срок и время не одно и то же.

 Вот и срок Никитина дня. Птицу считают по головам, когда кончается выпас, и репу режут, когда сходит ботва, и всё, что делается вовремя, делается один раз. Посмотри, что у тебя стоит несделанным с весны.

 Великому́чениче Ники́то, научи́ нас разуме́ти вре́мя своё и не отлага́ти нача́того. Моли́ Бо́га о нас.