Куприянов день, Журавлиное вече
Всякое семя знает свое время (В. И. Даль)
Нынешний день весь про сроки. Ничего в нём не начинается по человеческой воле, всё начинается тогда, когда пришла пора, и человеку остаётся только вовремя заметить и не опоздать.
Первыми о сроке объявляют журавли. По народному слову, на Куприянов день они собираются на болоте держать уговор, каким путём-дорогою лететь на тёплые воды. Уговор этот никто не назначал, а срок ему известен всякой птице, и деревня, слыша с болота крик, понимала: началось. Тогда же выходила пора и корню. С этого числа брались копать всё, что зрело в земле, а после Куприянова дня шли по клюкву, за которой прежде срока идти считалось делом нехорошим.
И вот что стоит заметить сразу. В этот день не сеют и не сажают, в этот день собирают то, что созревало без нас и не на виду. Хлеб созрел на глазах у всей деревни, и всякий мог считать колосья, а корень весь свой век провёл в темноте, и что там наросло, узнаётся только теперь, когда воткнёшь лопату.
Журавлиное вече было главной приметой дня и самой поэтической. «На Куприянов день журавли на болоте собираются уговор держать, каким путём-дорогою на тёплые воды лететь», говорили в народе, и в этом присловье слышится не выдумка, а точное наблюдение. Птица перед отлётом и вправду сбивается в стаи на болотах и мочажинах, кричит, кружит и словно бы совещается, а после однажды поутру снимается вся разом. По самому полёту судили об осени: если журавли идут высоко, не спеша и переговариваясь, осень будет хорошая и долгая, а если тянут низко и молча, торопясь, значит, надо ждать ранних холодов. И примечали, что птица улетает не по своей охоте, а по знаку, которого мы не слышим, отчего и говорили, что сколько ни куковать, а к зиме отлетать.
С этого дня начинали копать корнеплоды, все, кроме репы, которой свой черёд наступит позже, и вместе с ними картофель. Работу эту в народе звали особым словом, копанием порепицы, и была она уже не страдой, а тем ровным осенним трудом, который делают всей семьёй, без спешки и без страха перед дождём. Женщины и подростки шли с корзинами следом за копающим, и урожай прямо с поля отправлялся в яму или в подполье.
Картофель в этом ряду стоял особняком, потому что был на русской земле гостем поздним. Пришёл он в Россию только в восемнадцатом веке и приживался тяжело: на севере и в иных согласиях старой веры его долго не брали вовсе, считая пищей чужой и подозрительной, о чём свидетельствует и Максимов. Но к тому веку, о котором мы говорим, дело было решено, и решено бесповоротно. Народ, распробовав, отдал картофелю то, что отдавал только самому нужному, поставил его рядом с хлебом: «Картофель – хлебу подспорье», и ещё короче, «Картошка – хлебу присошка», то есть подпорка, без которой хлеб не устоит.
А после Куприянова дня открывалась клюква. Тут правило держали строгое и говорили о нём страшновато: «Прежде срока ягоду-клюкву брать, тьме угождать». Тьмой в этом присловье назван не кто-то, а само неразумие, слепота человека, который сам себе портит дело. Расчёт же за словами стоит совершенно трезвый. Клюква, снятая до срока, бела, тверда и кисла до оскомины, лежать не будет и пропадёт, а тронутая первыми заморозками наливается, темнеет и потом стоит в кадке всю зиму. Так что всякому корешку и всякой ягоде своя пора, и кто её торопит, тот работает против себя.
Копаный картофель просился на стол в тот же вечер, и лучшего способа, чем самый простой, для него не придумали. Молодой картофель варили нечищеным, в мундире, потому что вся сила у него под кожурой, а чистить свежий клубень значит выбросить половину. Горячую картофелину брали руками, разламывали и ели с толчёным луком и постным маслом, с солью, с ржаным хлебом, а если день был скоромный, то со шкварками и молоком.
О картофеле надо сказать честно, потому что старинная русская кухня, на которую мы опираемся весь год, знала его мало. Похлёбкин, разбирая русский стол, прямо указывает, что многое привычное нам вошло в обиход поздно, и картофель из их числа. У Максимова он уже стоит в общем народном ряду каш, наравне с яшной, гречневой, пшённой и овсяной, и это значит, что за век с небольшим чужой гость стал своим настолько, что о его чужести перестали помнить. Так что нынешнее блюдо не старинное, а новое, и в нашем году это первый такой случай.
В хлебной и печной арке картофель ничего не задевает. Свёкла первого сентября пеклась в загнетке, репа десятого августа парилась в печи целиком, а картофель варится в чугуне и толчётся, и это работа другая. Прежде он у нас появлялся один раз, и то не героем, а постной подменой в драчёне двадцать восьмого июля, где заступал место яиц. Нынче он выходит на середину стола сам.
На всякий день. Картофель в мундире с толчёным луком и постным маслом
Отобрать клубни ровные и некрупные, вымыть щёткой, не чистя, и сложить в чугун. Залить холодной водой, чтобы покрыло на палец, посолить крупной солью и поставить в печь или на огонь. Варить, пока нож не станет входить свободно, а кожура не начнёт трескаться, четверть часа с небольшим, и не переваривать, иначе клубень расползётся. Слить воду и подержать чугун открытым в тепле, чтобы картофель обсох и стал рассыпчатым. Пока варится, взять большую луковицу, изрубить помельче, посолить и растолочь в глиняной мисе пестом, пока лук не пустит сок и не сделается мягок, потом залить постным маслом и дать постоять. Подавать картофель горячим, прямо в кожуре, а лук в мисе рядом, чтобы каждый макал сам. К этому ржаной хлеб, квас и, если есть, солёный груздь.
По-скоромному. Картофель толчёный на молоке со шкварками
Картофель очистить, разрезать крупные клубни надвое и варить в подсоленной воде до полной мягкости. Воду слить всю до капли, а чугун подержать на слабом жару, чтобы ушёл пар. Толочь деревянным пестом, подливая понемногу горячего молока, до густоты, при которой ложка стоит, и вбить в горячее ложку коровьего масла. Отдельно нарезать мелкими кубиками сала с прожилками, вытопить на сковороде до румяных шкварок и вылить всё вместе с жиром поверх толчёного картофеля, не размешивая. Есть тотчас, пока шкварки хрустят.
Всё, что мы нынче копаем, зрело без нас. Никто не видел, как наливался клубень, никто не поправлял его и не подгонял, и до самого последнего дня хозяин не знал наверное, что у него там под ботвой. Вся его работа была раньше, весной, а потом наступило время, когда от него уже ничего не зависело, и надо было просто ждать.
«Итак, братия, будьте долготерпеливы до пришествия Господня. Вот, земледелец ждет драгоценного плода от земли и для него терпит долго, пока получит дождь ранний и поздний» (Иак. 5:7).
Апостол выбрал в пример именно земледельца, и выбрал точно. Мужик не бездельник и не мечтатель, он работает тяжелее всех, но при этом лучше всех знает, чего сделать нельзя. Нельзя вытянуть колос руками, нельзя уговорить дождь, нельзя выкопать корень в июле, посмотреть, много ли наросло, и закопать обратно. Он вложил своё и отступил, и вот это умение отступить и ждать называется у апостола долготерпением.
Нам оно даётся хуже всего. Мы привыкли считать, что если дело не идёт, значит, надо нажать сильнее, и почти никогда не задаёмся вопросом, не рано ли просто. А ведь бывает, что сделано всё правильно и всё уже посажено, и не хватает единственного, чего мы не умеем дать, времени. Ребёнок не понимает того, что ему втолковывают третий год, и поймёт на пятый. Обида не проходит, сколько ни уговаривай себя, и отпустит через зиму. Молитва кажется пустой и неуслышанной ровно до того дня, когда вдруг окажется, что она давно услышана и понемногу делала своё.
Народ сказал об этом почти теми же словами, что и апостол: «Всякое семя знает свое время». И заметьте, семя знает, а мы нет. Оттого и клюкву прежде срока брать грех, не потому, что ягоду жалко, а потому, что человек, привыкший торопить, портит всё, к чему прикоснётся, и себя первым.
Но у долготерпения есть и другая сторона, без которой оно превращается в лень. Земледелец ждёт не сложа руки. Он ждёт после того, как вспахал, посеял и выходил, и ждёт до того дня, когда придёт пора брать, а тогда уже не медлит ни часу, потому что перезрелое пропадает так же верно, как недозрелое. Вся наука в том, чтобы различать эти два срока, и различать их учит не ум, а долгий опыт да внимательность к тому, что вокруг. Журавль ведь тоже не считает дней, а знает.
Вот и пора Куприянова дня. Что зреет в темноте, того не разглядишь и не поторопишь, и остаётся делать своё, а прочее оставлять Богу. Но когда придёт срок, надо не проспать его, взять лопату и идти, потому что второй такой поры не будет, а дождь уже собирается.
Священному́чениче Киприа́не, научи́ нас в де́лах на́ших ждати терпели́во и в час свой не косне́ти, и испроси́ нам у Го́спода ра́зум ве́дати вре́мя де́лания и вре́мя ожида́ния, моли́ Бо́га о нас.
Священному́ченик Киприа́н Карфаге́нский. Положе́ние честна́го по́яса Пресвяты́я Богоро́дицы
И нра́вом прича́стник,/ и престо́лом наме́стник апо́столом быв,/ дея́ние обре́л еси́, Богодухнове́нне,/ в виде́ния восхо́д:/ сего́ ра́ди сло́во и́стины исправля́я,/ и ве́ры ра́ди пострада́л еси́ да́же до кро́ве,/ священному́чениче Киприа́не,/ моли́ Христа́ Бо́га спасти́ся душа́м на́шим.
Священномученик Киприан, епископ Карфагенский, жил в третьем веке и был из тех учителей Церкви, чьи книги до сих пор читают в семинариях. Родился он в знатной языческой семье, учился красноречию, преподавал риторику и ходатайствовал по судебным делам, а жил широко и, по собственному признанию, худо. Христианином он стал уже человеком немолодым, около сорока шести лет, раздал имение бедным и вскоре был против своей воли поставлен епископом. Управлял он Церковью в самое трудное время, при двух гонениях и при моровой язве, писал письма, которых сохранилось около восьмидесяти, и был усечён мечом при императоре Валериане. В тот же день Церковь празднует Положение честного пояса Пресвятой Богородицы, святыни, перенесённой в Константинополь и хранившейся во Влахернском храме. Молятся священномученику Киприану о крепости в вере и о разумении, а Богородице по её поясу молятся жёны о чадородии и о благополучном разрешении.
А народ, ничего этого не разбирая, назвал день Куприяновым и поставил рядом с журавлиным вечем и копкой корня, и, как это часто у него бывает, попал в самую суть. Дело в том, что Киприан долго не решался переменить свою жизнь, и мешало ему не сомнение в вере, а сомнение в себе. Он спрашивал: возможно ли отложить всё то, чем был кто-либо ранее, и при том же сложении тела сделаться другим человеком по уму и по сердцу? Научится ли когда бережливости тот, кто привык к великолепным пиршествам? Наденет ли простое платье тот, на ком всегда были одеяния, украшенные золотом? Сорок шесть лет прежней жизни казались ему приговором, а оказались просто долгим сроком созревания, потому что зреет человек не быстрее корня и тоже под землёй, невидимо для себя самого. И когда пора пришла, всё случилось разом: имение роздано, епископство принято, и через десять лет тот, кто боялся отказаться от золотого платья, снял верхнюю одежду на месте казни, велел заплатить палачу двадцать пять златниц и стал на колени. «Придет пора, ударит и час», и потому не надо спешить хоронить того, в ком пока ничего не видно. Клейма нашей иконы держат оба чтения: на житийном святитель перед проконсулом, услышавший приговор и ответивший благодарением, на народном осеннее поле, где из земли выворачивают то, что там наросло без нашего ведома.
Именинники нынче Куприяны и Киприаны, а имя Киприан означает кипрский, уроженец Кипра, острова, славного своими медными рудниками, отчего и медь на многих языках зовётся по его имени. Хорошее имя для человека, из которого выплавилось то, чего в нём никто не подозревал. А поклониться поясу Пресвятой Богородицы едут на Афон, в Ватопедский монастырь, где хранится часть этой святыни и куда, единственный раз за многие века, её выносили в русские города, и очередь к ней стояла тогда по нескольку суток. житие
Святой Киприан, епископ Карфагенский, принадлежит к числу замечательнейших отцов и учителей Церкви третьего века. Жить и действовать ему пришлось в такую годину, когда Церковь Христова обуревалась и гонениями извне, от язычников, и смутами внутренними, от еретиков и расколоучителей, и он явил собою образец мужественного архипастыря, положившего душу свою за пасомых, и вместе разумного устроителя внутренней жизни Церкви.
Родители его были язычники и принадлежали к числу знатных граждан Карфагена, а первоначальное имя его было Фасций Киприан. В юности он получил хорошее светское образование и такие успехи оказал в красноречии, что был избран учителем риторики в карфагенском училище, а многие избирали его и своим ходатаем по судебным делам. Значительное состояние досталось ему по наследству, выгоды же адвокатской должности доставляли обильные средства к широкой жизни, и потому вначале, будучи язычником, Киприан проводил жизнь греховную, и, как сам он после замечал, покорствуя страстям своим, невольно благоприятствовал собственному своему несчастию.
Меж тем от природы был он наделён умом любознательным и благородным, и языческая жизнь начала внушать ему отвращение. Он сознавал пагубность гладиаторских зрелищ, где убийство одних доставляло удовольствие другим, с прискорбием смотрел на несправедливости судей, на обманы и ссоры между людьми и понимал, что знатность, честь и богатство, столь заманчивые для многих, на деле наполняют душу пустыми и мучительными тревогами. Всё это привело его к убеждению, что в язычестве спастись нельзя.
Останавливало же его иное. Он часто задумывался о своём нравственном падении и о необходимости начать новую жизнь, но страшился высоких требований христианства и почитал весьма трудным то духовное возрождение, которое в нём даруется, ибо много лет уже провёл в прежней жизни. Сомнения свои он после изложил в письме к Донату:
— Возможно ли отложить всё то, чем был кто-либо ранее, и при том же сложении тела сделаться другим человеком по уму и по сердцу? Научится ли когда бережливости тот, кто привык к великолепным пиршествам и изысканным снедям? Наденет ли когда-нибудь обыкновенное и простое платье тот, на ком всегда были драгоценные, украшенные золотом одеяния? Так часто рассуждал я сам с собою, ибо и сам был подвержен многим заблуждениям.
В такой нерешительности Киприан почувствовал нужду в постороннем совете и обратился к карфагенскому пресвитеру по имени Цецилий. Тот убедил его в нелепости языческого многобожия и в том, что самые злые наклонности человека могут измениться по действию всесильной благодати Божией, и Киприан принял твёрдое намерение стать христианином. По обычаю древней Церкви он провёл перед крещением недолгое время в оглашении, а решение своё доказал делом, раздав имение своё бедным.
Крестившись уже в летах зрелых, Киприан вскоре был поставлен пресвитером, а по смерти карфагенского епископа народ единодушно пожелал видеть епископом его. Сам он от этого уклонялся и по смирению своему укрылся было в доме, но народ окружил жилище, и Киприан, видя в общем желании волю Божию, согласился. Управляя епархией, он не отказывал в совете никому, кто вопрошал его, ибо не желал утаивать своей мудрости, но старался быть полезным всем.
Мирных лет ему было дано немного. Вскоре над Церковью, подобно буре, разразилось гонение Декия, который повелел принуждать всех христиан к жертвам языческим. О бедствии этом Киприан был извещён видением ещё прежде и во время гонения удалился из города, но не покоя ради, а чтобы не раздражать язычников своим присутствием и не погубить паству. Из уединения он непрестанно писал письма клиру и народу, поддерживая исповедников и распоряжаясь делами Церкви.
Когда гонение утихло, встал вопрос о падших, то есть о тех, кто отрёкся из страха, а после просился обратно. Одни требовали принимать их немедля и без разбора, другие не принимать вовсе, и от того и от другого пошли расколы. Киприан держал средину: покаяние принимать, но по мере вины и по общему рассуждению Церкви, а не по прихоти отдельных лиц. Мало-помалу возмущение утихло, и водворились мир и тишина.
Затем Господу благоугодно было послать новое испытание, и на смену гонению пришла моровая язва. Бедствие оказалось равно тяжким и для христиан, и для язычников, свирепствовало долго и почти в каждом доме. Язычники в страхе покидали самых близких своих и оставляли мёртвых непогребёнными на улицах, христиане же, руководимые Киприаном, оставались при больных, ходили за ними и хоронили умерших, и делали это не для своих только, но и для тех, кто прежде их гнал.
Между тем приблизилось время страданий его. На престол вступил император Валериан и воздвиг жестокое гонение. Проконсул карфагенский Аспазий Патерн, получив указ, призвал Киприана к допросу и спросил, что скажет он о повелении императора поклониться идолам. Киприан отвечал:
— Я христианин и епископ христианский; я не знаю иных богов, кроме Единого истинного Бога.
Проконсул сказал ещё, что поручено ему смотреть, чтобы у христиан нигде не было своих собраний, и святой ответил:
— Поступай, как тебе приказано.
Вскоре Киприан был отправлен в ссылку в Курубис, и диакон Понтий, описавший после его жизнь, добровольно сопровождал его к месту заточения. В первую же ночь святитель имел видение: некий юноша ввёл его в преторию на суд, игемон, взглянув на него, ничего не сказал, но написал приговор, а стоявший позади благообразный юноша знаком руки дал понять, что написано усечение мечом. Киприан просил у судии ещё один день, чтобы устроить дела свои, и знаком же было ему объяснено, что просимое дано. Видение это он истолковал так, что умрёт от меча, а обещанный день означает год, и через год всё исполнилось в точности.
В изгнании он проводил время в богомыслии и писании, поучал всех приходивших быть твёрдыми в вере и не привязываться к скоропреходящим утехам жизни сей, а самое заточение вменял себе в родное отечество, ибо для христианина, возложившего упование на Бога, отечеством является всякое место, где он видит близ себя Бога.
Через год на место Аспазия Патерна проконсулом назначен был Галерий Максим, а император издал указ ещё более жестокий, повелевавший предавать смерти всех епископов и пресвитеров, не отрёкшихся от веры. Киприан на краткое время укрылся, но не из страха, а лишь потому, что желал пострадать среди своей паствы, а не в чужом месте, и о причине удаления написал клиру и народу письмо. Едва проконсул возвратился в Карфаген, святитель вышел из уединения и был взят.
Ночь перед судом он провёл в доме одного из посланных за ним мужей, оставленный почти без стражи, а христиане, узнав, что епископ возвращён для мученической смерти, всю ночь стояли без сна перед дверями, желая принять от него последнее благословение. Наутро он был представлен проконсулу.
— Ты ли Киприан? — спросил проконсул.
— Да, это я, — отвечал святой.
— Это ты в качестве епископа стоишь во главе тех безумных людей, которые именуют себя христианами?
— Да, я епископ людей Христовых.
— Благочестивейшие и славные императоры повелевают тебе принести жертву богам.
— Ни в каком случае я не сделаю сего.
— Поразмысли хорошенько и избери то, что ты находишь более полезным для себя.
На это святитель Божий ответил:
— Поступай так, как тебе предписано. Что же касается меня, то в столь ясном для меня деле я не вижу необходимости в размышлении.
Посоветовавшись с прочими судиями, проконсул произнёс приговор об усечении его мечом. Услышав это, святитель возрадовался и сказал во всеуслышание:
— Благодарите Господа!
Народ же, видевший всё происходившее, начал взывать:
— И мы хотим умереть с ним!
И было великое смятение. Киприана отвели на место казни, и христиане шли следом, плача о пастыре своём. Придя к назначенному месту, святитель снял верхнюю одежду, преклонил колена и молился, потом преподал всем мир и благословение и приказал друзьям своим дать палачу двадцать пять златниц, совершая благодеяние и при смерти. Затем он завязал себе глаза убрусом, а руки отдал связать стоявшим подле пресвитеру и иподиакону, и некоторые из христиан постилали перед ним платки, дабы принять на них кровь его как драгоценное сокровище. Наконец святитель Божий преклонил главу свою и был усечён мечом.
Честное тело его было перенесено ночью со свечами и приличным пением на кладбище и там погребено, а впоследствии мощи священномученика перенесли во Францию. Мучители же его не остались без наказания: спустя немного дней изъят был из числа живых проконсул Галерий Максим, а император Валериан потерпел жестокое поражение в войне с персами и окончил жизнь в плену. Святой же Киприан оставил после себя множество сочинений, около восьмидесяти писем и отдельные книги о ревности и зависти, о поведении девственниц, о смертности и о милостыне, и в них он писал для пастырей и для страждущих, для падших и для твёрдых, и книги эти читают доныне.
Евангельские чтения
Главная заповедь
В то время один из законников приступил к Иисусу, искушая Его, спросил, говоря: Учитель! какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею, и всем разумением твоим» (Втор. 6,5), сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Лев. 19,18). На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки. Когда же собрались фарисеи, Иисус спросил их: что вы думаете о Христе? чей Он сын? Говорят Ему: Давидов. Говорит им: как же Давид, по вдохновению, называет Его Господом, когда говорит: «Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих» (Пс. 109,1)? Итак, если Давид называет Его Господом, как же Он сын ему? И никто не мог отвечать Ему ни слова; и с того дня никто уже не смел спрашивать Его.