Семин день, Семён Летопроводец, Осенины первые
Благослови бог почин! (В. И. Даль)
Триста с лишним лет подряд год на Руси кончался нынешним вечером.
Новолетие вели от первого сентября со времён московского собора тысяча триста сорок восьмого года и до самого Петрова указа, так что человек, ложившийся спать под Семёнов день, засыпал в одном году, а вставал в другом. Оттого и прозвание святому вышло редкое, Летопроводец, ведь лето в старом языке значило год, и доныне это слышно в словах летопись и летописец. Каппадокийский пастух Симеон, простоявший на столпе восемьдесят лет и не сошедший с него до кончины, стал у нас святым проводов и почина.
С этого дня начиналось старое бабье лето, не то молодое, что мелькает в конце августа перед самым Успением, а настоящее, долгое. Тенетник ложился по жнивью, листья держались зелёными дольше положенного, и последнее тепло природа отдавала женщинам за их страду. Журавли уже сбивались в отлёт, и по ним читали зиму.
Дел и обычаев на день приходилось столько, что иной год их не успевали переделать. Вечером гасили по избам старый огонь, а наутро зажигали новый, добытый из сухого дерева. Перебирались в новые дома. Стригли трёхлетних мальчиков и сажали их на коня. Хоронили мух в гробиках из репы и брюквы, и девушки в лучших нарядах шли за теми гробиками, будто за настоящими. Псарные охотники впервые выезжали в отъезжее поле. У ворот выставляли столы, и вся улица знала, что пироги напечены и зван всякий.
А ещё Семён-день был днём расчёта. К нему сводили оброки, подати и пошлины, кончались торговые договоры, и государи в этот день давали личный суд всякому, кто пришёл с жалобой. И вот на день, когда взыскивали долги, легло евангельское чтение о лете, в которое долги прощают.
Новый счёт начинается не с чистого листа, а с прощённого долга.
Церковь чтит нынче преподобного Симеона Столпника, простого пастуха, придумавшего невиданное прежде подвижничество и простоявшего на столпе дольше, чем иные живут. О нём подробно сказано ниже. Народу же он памятен прежде всего тем, что стоял на границе года, и потому звали его Летопроводцем, а день его Семёновым днём или просто Семиным. Время от первого до восьмого сентября по старому счёту называли семинскою неделей. Счёт года от сентября установили в Москве при великом князе Симеоне Гордом и митрополите Феогносте, а свёл его на январь Пётр указами тысяча шестьсот девяносто девятого года, и с тысяча семисотого мы считаем по-новому. Народная память оказалась упрямее указа и держала осенины ещё двести лет.
К Симеонову дню старались управиться с уборкой яровых, и присловье «Семён-день, семена долой» толковали просто, ведь перестоявший колос сам роняет зерно и убирать его поздно. Тут же кончали или начинали сев озимой ржи, и о спешке дня говорили: «В Семён-день до обеда паши, а после обеда пахаря вальком погоняй». Понимали это двояко, то ли как напоминание, что ясное утро к полудню обернётся ненастьем, то ли как знак, что полевому делу пришёл конец и дальше черёд бабьих работ. Про лён держали своё, «Лён стели к бабьему лету, а подымай к Казанской», и стлали его по лугам росить, мяли и трепали пеньку, мочили коноплю, садились прясть и затыкать кросна.
С Семёна начинались засидки, то есть вечерняя работа в избе при огне, а к ним готовили и самый огонь. Вечером его по всем избам гасили и ночь держали дом тёмным. Наутро добывали новый, живой, из дерева трением, и во многих губерниях так делали ещё в конце девятнадцатого века. Пожилые люди тёрли сухое дерево о дерево, пока не займётся, молодые зажигали спицею первую лучину, и от неё затапливали печи. Дело это шло чином начала года и стояло в одном ряду с уборкой избы и с расчётом по долгам, ведь хозяйство начинали заново и начинать его старались с чистого.
В этот же день перебирались в новые дома, потому что переход к Семёну считали счастливым: «Переходы в Семён-день на новоселье, счастье и веселье». Даль на это отвечает короче, «На новоселье всегда живет веселье». Тогда же над мальчиками, чаще над первенцами, по исполнении трёх лет совершали постриги и сажание на коня, чин старинный, поминаемый летописями с конца двенадцатого века и справлявшийся не только над крестьянскими детьми, но и над великокняжескими. Крёстный отец выстригал у ребёнка волосы крестом, мать зашивала их в ладанку и хранила до самой смерти, кум выводил крестника во двор, отец сажал сына на коня и придерживал рукой, а кум вёл коня под уздцы. С этого дня мальчика считали не дитятей матери, а работником отца.
Самым весёлым делом дня были похороны мух и тараканов. К Семёну холода делают своё, и насекомые замирают, и народ, зная это наперёд, хоронил мух заранее и с полным чином. Нарядные девушки выдалбливали гробики из репы, брюквы и моркови, а где родились кавуны, там и из них, укладывали пойманных мух и несли из избы к вырытой могилке. Несли не молчком, а с воплем и причитаниями, как по покойнику, только вопль этот, по слову Терещенко, был притворный, и все кругом это знали. Кто-нибудь выгонял мух из избы полотенцем, приговаривая: «Муха по мухе, летите мух хоронить». Про самих мух говорили: «Убьёшь муху до Семёна-дня, народится семь мух, убьёшь после, умрёт семь мух», а Даль замечает и вовсе без жалости, «Осенняя муха больнее кусает». Но был у этих похорон и второй смысл, всем понятный. На мушиные похороны девушки выходили в лучшем, что имели, и парни стояли поодаль и глядели, потому что подступала пора свадеб: «С Семёна-дня до Гурия свадебные недели».
Псарные охотники правили нынче свой праздник и делали первый выезд в отъезжее поле, отчего говорили: «Охотники на Семён-день притравливают зайцев» и «Хлеб молотят на гумне, а охотник за зайцем по стерне». А ночь под Семёнов день звали воробьиной, и Ермолов объясняет это имя без всякой хитрости, ведь в такие ночи чаще всего блещут зарницы, а от зарниц воробьям не спится. На севере те же ночи звали рябиновыми, потому что рябина к этой поре краснеет, и в Калужской губернии считали, что рябиновых ночей в году три, и первая приходится на весну, когда рябина зацветает, вторая на лето, когда ягода начинает зреть, а третья на осень, когда она совсем поспела. Осенняя и приходится на наше число, а до самих Рябинников, когда за этой ягодой пойдут в лес, остаётся девять дней.
Примет ко дню Семёна набралось великое множество, и все они глядят вперёд, потому что первый день указывал на весь год. Тёплый Семён обещал тёплую зиму. Много тенетника на осенины сулило долгую и ясную осень, а если пауки снуют паутину и в ней путаются, ждали тихой осени и зимы непостоянной. Улетающие в этот день гуси предвещали раннюю зиму, а перелётная птица, что медлит и не трогается с места, обещала зиму позднюю и мягкую. Если домашние птицы щипали траву на полях, тепло держалось надолго. Ненастное бабье лето читали наоборот, к сухой осени.
Пирог на Семёнов день пекли не затейливый, а такой, каким званых кормят досыта. Домострой велит хозяйке, когда пекут хлебы, от того же теста отложить и наделать пирогов, и прибавляет, что в скоромные дни начинка идёт какая случится, а в постные каша или горох, репа или капуста, и всё это семье в утешенье. Из домашнего этого правила и вырос новосельный пирог. Тесто у него хлебное, кислое, отложенное от квашни, и печётся он прямо на поду, без всякой посуды, отчего низ выходит сухой и крепкий, а бока румяные. Пироги подовые и пряженые, то есть печёные и жаренные в жиру, Ковалёв называет главной славой старинного стола, и в монастырских описях подовый пирог стоит рядом с ухой как её непременный товарищ.
Курник, что стоял на столе тридцатого августа, был пирог совсем иной породы. Тот высокий, куполом, с блинчатыми прокладками между слоями, свадебный и нарядный. Этот плоский, скорый, начинён рубленым мясом с луком, и вся его нарядность в том, что его хватает на целую улицу. Мясная начинка приходит к нам впервые за год, ведь курица в курнике шла кусками и слоями, а тут мясо рубят мелко, чтобы разошлось по пирогу поровну и достало каждому. Молоховец в такую начинку кладёт лук, поджаренный в масле, и подливает ложку-другую жирного навара, чтобы мясо не сохло. У ворот к пирогу выносили мёд и квас, и звали всех подряд, сперва стариков, потом молодых.
По-скоромному. Пирог подовый с мясом и луком
Отложить от хлебной квашни теста фунта два, это около восьмисот граммов, и дать ему подойти вторично в тепле. Мяса взять фунта полтора, говядины или баранины, отварить до мягкости либо изжарить накануне, остудить и изрубить сечкой мелко, но не молоть, чтобы начинка не сбилась в кашу. Две большие луковицы изрубить и распустить в масле до золота. Соединить с мясом, посолить, поперчить и подлить ложки три навара, в котором мясо варилось. Тесто разделить надвое и раскатать в два круга толщиною в палец. На нижний разложить начинку ровным слоем, оставив края свободными, накрыть верхним кругом, края защипать верёвочкой и наколоть верх вилкой. Печь на поду, то есть прямо на выметенном горячем кирпиче, около получаса, пока корка не зарумянится и стук по ней не станет глухим. Вынув, накрыть полотенцем и дать отдохнуть с четверть часа, иначе пирог крошится под ножом.
По-постному, на среду и пятницу. Пирог подовый с капустой
Тесто то же, только замешенное на воде, без молока и без яиц. Кочан поздней капусты, фунта три, изрубить в корыте сечкой, посолить и дать постоять полчаса, потом отжать рукой воду, иначе она размочит низ. Луковицу изрубить и распустить в постном масле, соединить с капустой и потомить в латке в вольном духу, пока капуста не осядет и не станет сладкой. Остудить, начинить и печь так же на поду. Первая капуста нынешнего года ходила в щах на Пантелеймона Кочанного, там она была молодая и шла в варево, а эта поздняя, тугая, и в пироге сама себе хозяйка.
Огонь в избе не гас годами. Его берегли в загнетке под золой, переносили в новый дом первым, прежде всякого добра, и погасить его нечаянно считали бедой. А под Семёнов день гасили нарочно, все разом, и ночь сидели в темноте. Старый огонь не был ни плох, ни грязен. Он был просто старый, и всё, что горело в нём весь год, догорело.
«Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедывать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедывать лето Господне благоприятное» (Лк. 4:18–19).
К столпу Симеона прибежал однажды человек, за которым гналась целая Антиохия. Звали его Ионафан, был он разбойник, много лет убивал на дорогах и в домах, и взять его не могли, потому что он был силён и никому не давался. Уйти на этот раз ему было некуда, и он вбежал в ограду, обхватил столп руками и заплакал. Следом прибежали воины и стали кричать наверх, чтобы старец выдал им врага, ведь в городе для него уже приготовили зверей. Симеон отвечал им сверху, что привёл сюда этого человека не он, а Бог, желающий его покаяния, и что если они могут войти, пусть входят и берут сами. Войти они не посмели. Семь дней разбойник плакал у подножия столпа и вслух называл свои грехи, и все, кто это видел, плакали вместе с ним. На восьмой он попросил у Симеона позволения уйти, и старец спросил, не назад ли к прежним делам он собрался. Ионафан ответил, что нет, что время его пришло, и на этих словах умер. Когда за телом снова явились начальники, Симеон сказал им, что взять его уже некому, ибо Тот, Кто его сюда привёл, пришёл и забрал его к Себе очищенным.
Всякий из нас подходит к концу года с готовой описью. Мы знаем, где недодали, где смолчали вместо того, чтобы сказать, где обещали и не сделали, и опись эта тем длиннее, чем честнее человек её ведёт. Крестьянин в Семёнов день нёс оброк и подать, шёл к государеву суду и знал наперёд, что взыщут с него по счёту, потому что таков закон и таков срок. И вот в самый этот день Церковь читает о лете, в которое пленным объявляют освобождение и измученных отпускают на свободу. Не потому, что долга не было. Долг был, и разбойник Ионафан носил свой семь дней на глазах у всех. А потому, что есть Тот, Кто вправе долг простить, и Он это делает раньше, чем мы успеваем расплатиться. Не жди, пока сочтёшься со всеми и станешь достоин начала. Начало даётся не заслуженное, а даром, и потому его довольно и для тебя.
Вот и начало Семёнова дня. Старый огонь гасят не за вину, а по сроку, и новый не берут в чужой избе, а добывают своими руками из сухого дерева, и первая искра всегда мала и держится на одной сухой щепе. Береги её от сквозняка.
Преподо́бне о́тче Симео́не, научи́ нас вся́кое де́ло начина́ти со стра́хом Бо́жиим и труда́ не жале́ти, испроси́ же у Го́спода лю́дем Его́ ле́то благоприя́тное, проще́ние долго́в и се́рдце но́во. Моли́ Бо́га о нас.
Преподо́бный Симео́н Сто́лпник
В тебе́, о́тче, изве́стно спасе́ся е́же по о́бразу:/ прии́м бо крест, после́довал еси́ Христу́,/ и де́я учи́л еси́ презира́ти у́бо плоть, прехо́дит бо,/ прилежа́ти же о души́, ве́щи безсме́ртней./ Те́мже и со а́нгелы сра́дуется, преподо́бне Симео́не, дух твой.
Родился он в Каппадокии, в селении Сисан, у христиан Сусотиона и Марфы, книжного научения не получил и с тринадцати лет пас отцовские стада. Ушёл в монастырь совсем юным, потом жил в тесной келии, высеченной в скале, потом на горе, и наконец придумал то, чего до него не делал никто, поставил столп и стал на нём жить. Столпов было четыре, и каждый следующий выше прежнего, от шести локтей до сорока. На столпе он простоял восемьдесят лет и сошёл с него только мёртвым, прожив более ста лет и преставившись в четыреста шестидесятом году. Память его приходится на первое сентября по старому счёту, отчего вся народная громада этого дня и получила имя Семёнова.
Житие его держится на одном раннем сне. Отроку снилось, что он копает ров под здание, и голос сверху трижды велел ему копать глубже, а после сказал: строй, но трудись усердно, ибо без труда ни в чём не успеешь. Всё дальнейшее было исполнением этого сна, и апостол о том же говорит прямо, что никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос (1 Кор. 3:11). Народ знает ту же меру короче и говорит: «Каково начало, таков и конец». На иконе-притче слева видно, как отрок с заступом стоит по пояс в яме и слушает голос, а справа деревенская улица перед рассветом, где старики трут сухое дерево о дерево, а парень несёт от первой искры зажжённую лучину в избу.
Именины нынче у Семёнов и Симеонов, и имя это древнееврейское, означает услышание, то есть Бог услышал. Поклониться преподобному в Москве можно в храме Симеона Столпника на Поварской, что стоит с семидесятых годов семнадцатого века, и в церкви Симеона Столпника за Яузой на Николоямской. житие
В Каппадокии, в селении Сисан, жили христиане Сусотион и Марфа, и Бог дал им сына, которого нарекли Симеоном. Растили его не в книжном учении, а в простоте и незлобии. Тринадцати лет он стал пасти отцовские стада, как пасли их прежде Иаков, Моисей и Давид, и, подобно им, был призван Богом.
Однажды зимою выпало столько снега, что овец несколько дней не выгоняли, и отрок, свободный от дела, пошёл с отцом и матерью в церковь. Он слушал внимательно и услышал Евангелие, в котором блаженными назывались нищие, плачущие, кроткие и чистые сердцем. Стоявшего рядом старца он спросил, что означают эти слова. Старец долго поучал его и указывал ему путь к нищете духовной и к любви Божией. Семена пали на добрую почву. Симеон тут же положил в уме бросить всё и стремиться только к тому, чего восхотел, поклонился старцу и сказал ему:
— Ты для меня стал теперь отцом и матерью, учителем на благие дела и вождем к моему спасению.
Он вышел из церкви и, не заходя домой, ушёл в укромное место, распростёрся крестообразно на земле и с плачем молил Господа указать ему путь. Так он лежал долго и наконец уснул. Приснилось ему, что копает он ров для какого-то здания, и слышит голос: «копай глубже!». Он стал копать глубже, потом остановился, думая, что уже довольно, но голос снова велел копать. Он копал опять, и опять остановился, и в третий раз тот же голос побудил его к тому же труду. Наконец он услышал:
— Перестань. Теперь, если хочешь строить здание, созидай, но трудись усердно, ибо без труда ни в чем не успеешь.
Видение это сбылось над ним самим, ибо в глубоком своём смирении он положил такое основание, что подвиги его казались выше человеческого естества.
Встав, он пошёл в ближний монастырь, где игуменом был блаженный Тимофей. Симеон пал на землю перед воротами и лежал семь дней, терпя голод и жажду. На восьмой игумен вышел и стал расспрашивать его, откуда он и не убежал ли от господ. Симеон припал к его ногам и с плачем говорил:
— Нет, отче, я не из таких; не сделал никому зла, а желаю послужить Богу со всем усердием. Смилуйся надо мною, грешным: повели мне войти в монастырь и быть всем слугой.
Игумен провидел в нём Божие призвание, взял за руку и ввёл в монастырь. Симеон повиновался всем, в короткое время выучил наизусть всю Псалтирь и восемнадцати лет был пострижен. Строгостью жития он вскоре превзошёл всю братию, ибо иные вкушали пищу раз в день, иные на третий день, а он не ел целую неделю. Родители искали его два года и не нашли, потому что Бог скрывал его.
Изнурял он себя так, что игумен стал опасаться за него и за других, более немощных, которые начнут ему подражать. Однажды Симеон обвил себя по голому телу жёсткой верёвкой из пальмовых ветвей, и раны его открылись, и братия не могла стоять с ним рядом. Игумен велел снять с него верёвку и укорял его, говоря, что нет никакой пользы начинать то, что выше сил, и что довольно для ученика быть таким, каков его учитель. Когда же раны зажили и всё началось снова, игумен велел ему уйти.
Симеон долго ходил по пустыне и по горам, жил в высохшем колодце, потом три года в тесной келии, высеченной в скале близ селения Таланиссы. Там он вспомнил, как постились сорок дней Моисей и Илия, и упросил епископа Васса запереть его на сорок дней. Епископ не соглашался, говоря, что не подобает человеку убивать себя безмерным постом. Тогда Симеон попросил оставить ему хлеб и воду, чтобы подкрепиться, если станет нужно. Через сорок дней Васс раскидал камни и вошёл: преподобный лежал как мёртвый, а хлеб и вода стояли нетронутыми.
С вершины горы он приковал себя к скале железной цепью в двадцать локтей, чтобы не сходить вниз. Пришёл к нему архипастырь Антиохийский Мелетий и сказал, что человек может владеть собой и без оков и что привязать себя к одному месту можно не железом, а разумом и волей. Симеон тотчас снял цепь и связал себя одной волей.
Слава о нём пошла повсюду, и люди потекли к нему, как реки, из Аравии и Персии, из Армении и Иверии, из Италии, Испании и Британии. Никто не уходил без утешения, и всякому исцелённому он говорил, чтобы прославлял Господа и не смел говорить, будто исцелил его Симеон. Когда же народу собралось столько, что все хотели прикоснуться к нему, он стал тяготиться этим и придумал невиданное: поставил столп и стал жить на нём, чтобы приходящие не могли его касаться. Первый столп был в шесть локтей, после в двадцать, потом в тридцать шесть и наконец в сорок, и восходил он ими к небесной стране, как лестницами. Летом его мочил дождь и палил зной, зимой донимала стужа, пищей было моченое сочиво, а питьём вода.
Пустынные отцы, услышав о таком небывалом житии, послали сказать ему, чтобы он сошёл и шёл путём древних. Посланным было велено: если не послушается, свести силой, а если послушается и захочет сойти, оставить его как начал, ибо тогда ясно, что дело его от Бога. Симеон, услышав их, тотчас ступил ногою на лестницу, и посланные закричали ему снизу:
— Нет, не сходи, святой отче, но пребывай на столпе: теперь мы знаем, что начатое тобой дело — от Бога.
Так стоял он и учил. Устав его дня был таков. Всю ночь и день до девятого часа он молился, после девятого часа говорил поучение собравшимся у столпа, затем выслушивал нужды и прошения всякого пришедшего и исцелял больных. Потом укрощал свары и споры людские и восстанавливал мир между людьми. По заходе солнца снова обращался к молитве. Для всех лицо его было одинаково светло и слово любовно, для вельможи и для раба, для богатого и для последнего изверга, ибо не было у него лицеприятия.
Пришёл к нему однажды разбойник из Антиохии по имени Ионафан, много лет убивавший на дорогах и в домах, которого никто не мог изловить. Спасаясь от погони, он вбежал в ограду, ухватился за столп и горько плакал. Прибежали воины и кричали, чтобы старец выдал им врага, ибо в городе уже приготовлены звери растерзать его. Блаженный отвечал им:
— Детки мои! Не я его сюда привел, а Бог, желающий его покаяния, направил его ко мне; если можете войти внутрь, берите его, я же не могу его к вам вывести, ибо боюсь Того, Кто послал его ко мне.
Воины не посмели ни войти, ни возразить и вернулись в Антиохию. Разбойник пробыл при столпе семь дней, плакал великим плачем и исповедовал грехи свои вслух, и все, кто это видел, умилялись. На седьмой день он спросил, не позволит ли ему святой отойти. Симеон спросил, не на злые ли дела он возвращается. Разбойник ответил, что время его приспело, и на этих словах предал дух Богу. Когда же из Антиохии снова пришли начальники за телом, преподобный сказал им, что Тот, Кто его сюда привёл, пришёл и взял его к Себе очищенным покаянием.
Стоя на одном месте, он привёл к вере столько народа, сколько иной не привёл бы, обойдя всю вселенную. Персы и армяне принимали при столпе крещение, измаильтяне приходили толпами по двести и по триста человек, а иногда и по тысяче, отрекались от отеческих заблуждений и уходили с радостью. Имел он и дар пророчества, ибо за два года предсказал засуху, голод и моровое поветрие. Не переставал он заботиться и о мире церковном, и царей, князей и всякие власти своими письмами направлял к страху Божию, к милосердию и любви.
Так прожил он более ста лет, из них восемьдесят на столпе. О кончине его рассказал ученик его Антоний. В пятницу после девятого часа преподобный не призрел на них со столпа и не преподал обычного слова, и в субботу, и в воскресенье молчал. Тогда Антоний взошёл наверх и увидел, что старец стоит с поникшей главою, как на молитве, сложив руки на груди. Он звал его и просил благословения, ответа не было. Приклонив ухо, он не услышал дыхания, а услышал сильное благоухание, и понял, что преподобный почил о Господе. Плача над ним, Антоний задремал, и явился ему преподобный, светлый как солнце, и сказал:
— Не оставлю я столпа, ни места, ни горы этой благословенной. Сойди и подай благословение народу, ибо я уже почил.
Честные мощи его с пением понесли в Антиохию, и весь город вышел навстречу. Царь Лев просил отдать их в Царьград, но антиохийцы отвечали, что стены их города пали от гнева и от землетрясения и что святое тело внесено к ним, чтобы быть им стеною и защитой. На месте столпа поставили крестообразную церковь и большой монастырь, и обещание своё преподобный исполнил, ибо исцеления там не оскудевали, а в день памяти его всякий год являлась над столпом великая звезда, которую своими глазами видел историк Евагрий Схоластик.
Евангельские чтения
Исцеления. Предания человеческие и заповеди Божии
В то время, когда вышел Иисус из лодки, тотчас жители земли Геннисаретской, узнав Его, обежали всю окрестность ту и начали на постелях приносить больных туда, где Он, как слышно было, находился. И куда ни приходил Он, в селения ли, в города ли, в деревни ли, клали больных на открытых местах и просили Его, чтобы им прикоснуться хотя к краю одежды Его; и которые прикасались к Нему, исцелялись. Собрались к Нему фарисеи и некоторые из книжников, пришедшие из Иерусалима. И, увидев некоторых из учеников Его, евших хлеб нечистыми, то есть неумытыми руками, укоряли. Ибо все фарисеи и все Иудеи, держась предания старцев, не едят, не умыв тщательно рук, и, придя с торга, не едят не омывшись. Есть и многое другое, чего они приняли держаться: наблюдать омовение чаш, кружек, котлов и скамей. Потом спрашивают Его фарисеи и книжники: зачем ученики Твои не поступают по преданию старцев, но неумытыми руками едят хлеб? Он сказал им в ответ: хорошо пророчествовал о вас, лицемерах, Исаия, как написано: «люди сии чтут Меня устами; сердце же их далеко отстоит от Меня. Но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим» (Исаии 29, 13). Ибо вы, оставив заповедь Божию, держитесь предания человеческого.