Мамонтий Овчарник, Мамант, Овчарник
Без пастуха овцы не стадо. (В. И. Даль)
Второе утро вересеня стоит росное и парное. Ночью было тепло, а к рассвету пал туман, и он держится в низинах белыми озёрами, покуда солнце не выпьет его, а выше тумана всё чисто и сине. С луга тянет овчиной и сеном, потому что стада нынче сгоняют ближе к дому и на выгоне их больше обычного.
Дело нынче овечье, и всё оно про счёт и про зиму. Овец пересчитывают поголовно, и счёт этот ведут не на глаз, а прогоняя стадо в узкие ворота по одной. Тут же их и разбирают. Матку, которая ягнилась дважды и хорошо носит, оставляют на племя, ярку помоложе тоже, а старую, у которой зубы стёрлись и она уже не берёт корма, отбивают на убой, потому что кормить её зиму дороже, чем она стоит. В согласном стаде волк не страшен (Даль), и держат овец числом, а не порознь, потому что одиночка гибнет первой. Прикидывают при этом главное, сколько сена ушло в прошлую зиму и сколько поставлено нынче, ибо стадо держат не по любви к нему, а по запасу, и лишняя овца при худом сене погубит всё стадо. Тогда же чинят загон, конопатят щели, стелют новую подстилку и рядят пастуха наново, оговаривая срок до самых холодов и плату хлебом да шерстью.
Святых на нынешний день трое, и все они одна семья. Мученик Мамант, которого в русской огласовке зовут Мамонтом, родился в темнице между мёртвым отцом и умирающей матерью, и оба они тоже поминаются нынче. А после он жил в пустыне среди диких зверей, и лани и козы сами приходили к нему доиться, отчего и стал у нас Овчарником.
Заметить нынче стоит вот что. Человек с животным связан теснее, чем думает. Овца без пастуха гибнет, а пастух без овцы не пастух вовсе, и Писание недаром взяло этот образ прежде всех прочих.
Мучеником Мамантом церковь поминает нынче юношу, пострадавшего в третьем веке в Каппадокии, а житие его приведено ниже целиком. Народ же взял из его жития одну черту и сделал её именем дня. Святой жил в пустыне среди зверей, доил приходивших к нему ланей и диких коз и готовил сыр, и потому стал у нас Овчарником, покровителем овечьего и козьего двора.
Вместе с ним поминают его отца и мать, Феодота и Руффину, и на них народная память повесила самую строгую скотью заповедь дня, «На Федота и Руфину не выгоняй поутру скотину, если выгонишь, беду нагонишь». И пастух овцу бьёт, что не туда идёт (Даль), а тут и бить не за что, ибо виноват был бы сам хозяин. Правило это чистое хозяйство, потому что осенняя роса холодна и обильна, овца по такой росе мокнет до кожи, копыто размягчается и загнивает, а на голодный желудок мокрая трава вредна до крайности. Выгоняли, когда солнце подберёт росу, и не раньше. Худо овцам, где волк в пастухах (Даль), а ещё хуже, где пастух нерадив.
Двор и сарай, где стоят овцы и козы, в этот день чистили основательно, будто перед гостем. Выгребали слежавшийся навоз, конопатили мхом щели в стенах, окуривали помещение дымом вереска, чтобы вывести сырость и насекомое, стелили свежую солому. Работа была не праздничная, но её нарочно ставили на святого, чтобы не забыть и не отложить, ведь после первых заморозков конопатить поздно. Не только шерсти, что на ладони (Даль), а овца, сказывают, вся ею обросла, и шерсть эту надо было ещё сохранить до весны. Овец в эту пору уже остригли по второму разу, и о том говорили с надеждой, «После стрижки господь на овец теплом пахнет», то есть остриженную скотину Бог не выдаст и тепла ей отпустит. А если хозяева спорили, кому идти к стаду, вспоминали, что «У семи пастухов не стадо».
Отдельным делом дня шла рекрутская доля. Полевые работы кончились, набор бывал обыкновенно в ноябре, и всё время до него парни, на чей двор выпал жребий, освобождались от всякой работы. Они ходили в лучшей праздничной одежде, гуляли по очереди друг у друга и всюду были званы. Доля эта была не наградой, а тем, что дают человеку перед долгой разлукой, ведь служба тянулась двадцать пять лет и уходивший прощался с родными почти без надежды свидеться. Про эту тяготу говорили коротко, «В нашей волости три болести: рекрутство, подати да земщина». Проводы, плач и причитания приходились на ноябрьский набор, а нынешнее число держало другое, эти несколько отпущенных месяцев, когда парень ещё дома и вся волость знает, за что ему такая воля.
Приметы дня глядели на осень. Ясный день на Мамонтия обещал тёплую осень. Тёплый ветер с полудня сулил затяжное вёдро, а северный при ясном небе первые утренники. Если овцы, выйдя на выгон, жмутся кучей и не расходятся, ждали скорого ненастья.
Сыр на русском столе был не тот, что теперь. Сыры делили на кислые, то есть творог, что шёл в начинки да в сырники, и на губчатые, которые подавали сами по себе. Старое слово «сыр» и значит творог, и в старых росписях его считали поштучно, как считают хлебы, «каравай ставленный с сыром, а в нём два сыра кислых». Такой сыр отцеживали, солили и клали под гнёт, и получался тугой круг, который резали ножом и держали неделями. Знали и свежий сыр из творога, и сухой, заготовляемый впрок.
Житие ложится на эту рубрику до последнего слова. Мамант в пустыне доил приходивших к нему зверей, делал из молока сыр и носил его в Кесарию, и там раздавал нищим, а когда за ним пришли воины, он прежде всего усадил их и накормил тем же сыром, ещё не открывая, кто он такой. Всё дело тут в отцеживании и в камне, ибо творог отдаёт сыворотку не сам по себе, а под гнётом. Круг такой резали тонко и ели с ржаным хлебом, а кто готовил впрок, тот укладывал круги в кадочку и пересыпал солью, и стояли они до самых холодов.
Сыр домашний из творога под гнётом
Поставить молоко в тепло, пока не скиснется в простоквашу. Горшок с простоквашей задвинуть в спавшую печь и держать, пока сыворотка не отойдёт прозрачной, а творог не собьётся комом, и не доводить до кипения, иначе творог станет резиновым. Откинуть на решето, застланное холстом, и дать стечь без отжима час или полтора. Творог посолить из расчёта ложки соли на килограмм с небольшим, перетереть руками, чтобы соль разошлась, увязать в холст плотным свёртком и положить на доску, а сверху вторую доску и на неё камень. Держать в холодном месте сутки, переменив за это время холст дважды. Готовый круг обтереть, обсыпать сверху солью и вынести под навес на сквозняк, но не на солнце, на день или два, пока не обсохнет и не возьмётся сухой корочкой. Такой сыр режут тонко и едят с ржаным хлебом, а кто готовит впрок, тот укладывает круги в кадочку и пересыпает солью.
Вечером овец загоняют в овчарню и считают. Пастух стоит в воротах и ведёт счёт по головам, потому что иначе никак, и знает своё число твёрдо. По ватаге атаман, по овцам пастух (Даль), и счёт этот его, а не чей-нибудь. Если сошлось, он закрывает ворота и идёт спать. Если не сошлось на одну, он берёт палку и уходит обратно в темноту, к оврагам и кустам, откуда шёл, и ходит там, пока не найдёт.
«Кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдет за пропавшею, пока не найдет ее? А нашед, возьмет ее на плечи свои с радостью» (Лк. 15:4-5).
В кесарийской темнице сошлось так, что считать было некому. Феодот, взятый за веру, знал свою немощь и боялся не выдержать пыток, и потому просил у Бога не сил, а кончины прямо в тюрьме, и получил просимое. Руффина, пошедшая за мужем в темницу непраздной, родила там раньше срока, поглядела на живого сына и на мёртвого мужа и стала молиться о том же для себя, прибавив одно прошение, «Рожденного же младенца Ты Сам воспитай, как ведаешь! Будь для него отцом и матерью и хранителем жизни его!» И её Бог тоже услышал. Новорождённый остался в тюремной камере один, между двумя телами, и не было в целом городе человека, который знал бы, что он там есть. В ту же ночь знатной кесарийской вдове Аммии было во сне повеление идти к правителю, просить тела казнённых и похоронить их, а младенца взять себе вместо сына. Она пошла, выпросила, вошла и нашла обоих лежащими рядом, а посреди них живого и весёлого ребёнка.
Мы легко верим, что Бог держит в уме большое. Труднее поверить, что Он держит в уме нас, потому что нас много и мы неприметны, и кажется, будто счёт идёт стадами, эпохами и народами, а один человек в этом счёте округляется. Так вот, не округляется. Пастух в притче бросает девяносто девять не потому, что они ему безразличны, а потому, что одной не хватает и число не сошлось. И если ты сейчас думаешь, что о тебе некому вспомнить, что ты отбился, что твоё имя не записано ни в какой список и никто не заметит твоей пропажи, то посмотри на младенца в кесарийской темнице. О нём не знал никто. Кроме Одного, Который в ту же ночь послал за ним.
Вот и мудрость Мамонтьева дня. Стадо считают вечером, а ищут ночью, и ищут не всех сразу, а ту одну, которой недостаёт. Считает тебя Тот, у Кого счёт всегда сходится.
Святи́и му́ченицы Мама́нте, Феодо́те и Руффи́но, научи́те нас ве́рности в ма́лом и терпе́нию в ну́жде, испроси́те же у Го́спода до́му на́шему ми́ра, ста́ду при́гляда, а вся́кому заблуди́вшему обрете́ния. Моли́те Бо́га о нас.
Му́ченик Мама́нт
Му́ченик Твой, Го́споди, Мама́нте/ во страда́нии свое́м вене́ц прия́т нетле́нный от Тебе́, Бо́га на́шего;/ име́яй бо кре́пость Твою́, мучи́телей низложи́,/ сокруши́ и де́монов немощны́я де́рзости./ Того́ моли́твами спаси́ ду́ши на́ша. Кондак, глас 3 Жезло́м свя́те, от Бо́га тебе́ да́нным, лю́ди твоя́ упаси́ на па́житех живоно́сных, зве́ри же неви́димыя и неукроти́мыя устраши́ моли́твою твое́ю, му́чениче Мама́нте.
Мученику Маманту молятся о сохранении скота и о добром приплоде, и первыми к нему шли пастухи и овчары, потому что и сам он пас, только не овец, а тех, кого пасти нельзя. Был он сыном каппадокийских патрициев Феодота и Руффины, взятых за исповедание веры и умерших в кесарийской темнице, где он и родился. Вырастила его чужая женщина, бездетная вдова Аммия. До пяти лет он не говорил вовсе, а первым словом, сказанным приёмной матери, было «мамма», то есть мать, и от этого слова пошло его имя. Пятнадцати лет он был взят на суд за то, что отвращал школьных товарищей от идольских жертв, прошёл через двух мучителей, был спасён ангелом от потопления и уведён на гору в пустыне близ Кесарии, где прожил среди зверей до самой мученической кончины в третьем веке.
Достался он этому числу по прямому делу, а не по созвучию имени. Житие его от начала до конца об одном, о том, что оставленного подбирают. Мать, умирая, просила Бога быть новорождённому отцом и матерью, и просьба была исполнена буквально, ведь мальчика подобрала вдова, потом сироту подобрал ангел на дороге к морю, а после на горе его подобрали звери и кормили своим молоком. Ровно этим занят нынче и хозяин, считающий стадо в воротах, ибо всё его дело в том, чтобы никто не потерялся и всякий дожил до весны. Народ знает эту повадку Божию и говорит о ней коротко, «За сиротою сам бог с калитою», а псалом говорит ещё прямее, «ибо отец мой и мать моя оставили меня, но Господь примет меня» (Пс. 26:10).
Своё слово он сказал правителю, который принял его за колдуна, потому что не мог иначе объяснить послушание зверей. «Звери укрощаются и повинуются мне вовсе не волхвованием, я даже и не знаю, в чём состоит волхвование, но хотя они и неразумные существа, однако умеют бояться Бога и почитают рабов Его.» Пастуху, который приходит нынче рядиться на зиму, эти слова понятнее, чем иному учёному.
Поклониться святому в наших краях негде, мощи его остались в Каппадокии на месте кончины близ Кесарии, где о нём проповедовал Василий Великий. Но связь с ним у Руси старинная и прочная, ибо в Царьграде стоял монастырь святого Маманта, и по договорам Олега и Игоря с греками русские купцы, приходившие торговать, селились именно там, «у святого Мамы», за городскими стенами. Первое место, где русский человек в чужой земле становился на постой, носило имя нынешнего святого.
Именины нынче у Мамонтов и Мамантов, а вместе с ними у Феодотов и Руфин. Имя Мамант так и осталось в русском обиходе в форме Мамонт, и от него пошли фамилии Мамонтовых, а начиналось оно с одного детского слова, сказанного не родной матери.
Житие свято́го му́ченика Мама́нта
В Пафлагонии жили знатные христиане Феодот и Руффина, оба из рода патрициев, богатые и почитаемые. Веры своей они не скрывали, исповедали её открыто и многих обратили ко Христу, и на них донесли Александру, наместнику города Гангры, которому от царя было велено всеми мерами утверждать почитание языческих богов, а непокорных мучить и убивать.
Феодота призвали на суд и принуждали принести жертву идолам, но он и слушать о том не хотел. Наместник, не имея права бесчестить человека столь знатного рода, отослал его в Кесарию Каппадокийскую к правителю Фавсту, а тот, увидев узника, немедля бросил его в темницу. Жена Феодота, блаженная Руффина, была в то время непраздна, но пошла за мужем в тюрьму сама и страдала там вместе с ним.
Феодот знал немощь тела своего и видел жестокость мучителя. Боясь, что не хватит у него сил перенести предстоящие муки, он молился так:
--- Господи, Боже сил, Отче возлюбленного Сына Твоего! Благословляю и прославляю Тебя за то, что сподобил меня быть вверженным в темницу сию за имя Твое. Но молю Тебя, Господи, ибо Ты ведаешь немощь мою, приими же дух мой в этой темнице, да не похвалится о мне враг мой.
Бог услышал верного раба Своего и послал ему блаженную кончину прямо в темнице. Руффина же, терпя нужду и объятая великой скорбью по муже, преждевременно родила сына. Глядя на новорождённого и на бездыханное тело мужа, она молилась со слезами:
--- Боже, создавый человека и из ребра его сотворивый жену, повели, да и я пойду тем же путем, коим пошел муж мой, и, разрешив меня от сего кратковременного жития, приими в вечные Твои обители! Рожденного же младенца Ты Сам воспитай, как ведаешь! Будь для него отцом и матерью и хранителем жизни его!
Была услышана и она и отошла к Господу, а младенец остался живым посреди мёртвых своих родителей. Тогда Бог открыл о случившемся знатной и благочестивой женщине по имени Аммия, жившей в Кесарии, и через ангела повелел ей во сне испросить у правителя тела умерших узников и с честью похоронить их, а младенца взять к себе и воспитать вместо сына. Проснувшись, Аммия поспешила исполнить повеленное, и Бог преклонил на милость жестокое сердце правителя. Войдя в темницу, она обрела тела обоих лежащими рядом, а посреди них красивого и радостного младенца. Тела она с честью похоронила в своём саду, а ребёнка взяла к себе. Была она бездетной вдовой и полюбила его как родного.
Младенец рос, но до пяти лет не говорил ничего. Первое слово, какое он сказал Аммии, ставшей ему второй матерью, было «мамма», то есть мать, и от этого слова его назвали Мамантом. Аммия отдала его учиться грамоте, и он вскоре так превзошёл сверстников, что все дивились его разуму.
Царствовал тогда нечестивый Аврелиан, принуждавший к идольским жертвам не только взрослых, но и детей, и на детей обращавший особое внимание, полагая, что малолетних легче прельстить и что привыкшие с юных лет вкушать жертвенное мясо под старость станут усерднейшими идолопоклонниками. Многие отроки поддавались. Но школьные товарищи Маманта не исполняли царского повеления, потому что он доказывал им ничтожество бездушных богов и учил познавать Бога Единого.
В Кесарию на место Фавста прислан был новый правитель, Демокрит, ревнитель своего нечестия. Ему донесли на Маманта, что тот и сам не кланяется богам, и других отроков тому же учит. Маманту шёл тогда пятнадцатый год, и он был уже вторично сиротой, ибо Аммия отошла, оставив приёмному сыну всё своё имущество. На вопрос правителя, христианин ли он, отрок отвечал без страха:
--- Я тот самый, кто за ничто считает вашу мудрость. Вы совратились с правого пути и блуждаете в такой тьме, что даже смотреть не можете на свет истины. Я же от Христа моего никогда не отступлю и стараюсь всех, кого только могу, обращать к Нему.
Демокрит разгневался и велел вести его в капище, но Мамант возразил, что оскорблять его не должно, ибо он сын родителей сенаторского рода. Разузнав о его происхождении, правитель не решился предать его мукам, не имея на то права, а возложил на него оковы и отослал к царю Аврелиану, бывшему тогда в городе Эгах. Царь склонял отрока то угрозами, то лаской, обещая воспитание во дворце, дары и почести. Мамант отвечал:
--- Перестань обольщать меня льстивыми словами, ибо когда ты думаешь, что оказываешь мне благодеяния, на самом деле мучаешь, а когда мучаешь, то оказываешь тем благодеяние.
Его били, опаляли огнём и побивали камнями, но он переносил всё так, будто не чувствовал боли. Тогда царь осудил его на смерть в море. Слуги повели его к берегу, но на пути явился ангел Господень, блистающий как молния, и они в страхе разбежались, а ангел освободил мученика и отвёл его на высокую гору в пустыне близ Кесарии, повелев жить там.
Житие в пустыне Мамант начал постом и постился сорок дней и сорок ночей. Сошёл к нему с неба голос и жезл, и, приняв жезл, он по повелению свыше ударил им в землю, и тотчас из глубины земли явилось Евангелие. Он построил себе малую церковь и молился в ней, читая святое Евангелие. По повелению Божию собирались к нему из пустыни звери, как овцы к пастырю, и слушались его, будто существа разумные. Пищей ему служило молоко диких зверей, из которого он изготовлял сыр, и не только для себя, ибо, наготовив много, носил его в Кесарию и раздавал бедным.
Слух о нём разошёлся по всей Кесарии. Наместник каппадокийский Александр счёл его чародеем и послал в пустыню конных воинов. Мамант сам вышел им навстречу, и они, приняв его за пастуха, спросили, не знает ли он, где найти Маманта, потому что наместник послал их взять его на мучение. Святой ответил:
--- Я расскажу вам, друзья мои, о нем, но прежде войдите в хижину мою и, отдохнув немного от труда, подкрепитесь пищею.
Воины вошли, и он предложил им сыру. Пока они ели, пришли лани и дикие козы, привыкшие, чтобы их доил подвижник. Мамант надоил молока и подал им пить, а сам стал на молитву, и зверей стало собираться всё больше. Воины испугались и бросили пищу, и тогда он успокоил их и сказал, что он и есть тот, кого они ищут. Вести его они не посмели и просили только, чтобы звери их не тронули. Он велел им идти вперёд, а сам пошёл следом один, взяв с собою льва, и лев остался за городскими воротами.
Наместник начал допрос прямо:
--- Ты ли тот самый чародей, о котором я слышал?
Святой отвечал, что он раб Иисуса Христа, а волхвов и чародеев Христос предаёт вечному огню. Александр спросил, какими же чарами он укротил лютых зверей настолько, что живёт посреди них. Мамант сказал:
--- Звери укрощаются и повинуются мне вовсе не волхвованием, как ты думаешь, я даже и не знаю, в чем состоит волхвование, но хотя они и неразумные существа, однако умеют бояться Бога и почитают рабов Его. Вы же гораздо неразумнее зверей.
Его повесили и строгали железом, но он не вскрикнул и не застонал, а только возводил очи к небу, и внезапно был к нему голос с неба:
--- Крепись и мужайся, Мамант!
Голос этот слышали многие из стоявших рядом верующих и утвердились в вере. Мученика бросили в темницу, где сидело до сорока других узников, и, когда они изнемогли от голода и жажды, он помолился, и через оконце влетел голубь с пищей, светлой как бисер и слаще мёда, и пища та умножилась на всех. По его же молитве в полночь двери темницы открылись, и все узники вышли, а он остался один. Разожгли печь и ввергли его в неё, но Бог оросил огонь, как некогда оросил печь вавилонскую, и мученик пробыл в пламени три дня, воспевая Бога, пока угли не обратились в пепел.
Тогда его осудили на съедение зверям. В цирке выпустили на него голодную медведицу, но она поклонилась и легла у ног его, обняв стопы. Выпустили леопарда, но и тот кротко обнял его шею. И тут прибежал тот самый лев, что пришёл со святым из пустыни, вскочил в цирк и проговорил человеческим голосом:
--- Ты --- пастырь мой, который пас меня на горе!
Лев бросился на толпу, и святой сам укротил его и отослал обратно в пустыню. Народ, скрежеща зубами, требовал побить чародея камнями, и один из языческих жрецов по слову мучителя нанёс святому смертельный удар трезубцем. Мамант вышел из города, прошёл около двухсот саженей, нашёл в каменной скале пещеру и лёг в ней, и там услышал зовущий его голос с неба и с радостью предал дух свой Господу.
Мощи его погребли верующие на месте кончины, и там совершались многие исцеления, о чём говорит в проповеди на память мученика святой Василий Великий, призывая всех, кому святой помог, кого наставил, кого исцелил и чьих детей возвратил к жизни, собраться воедино и принести ему хвалу. А когда Юлиан Отступник, ещё в молодых летах, задумал построить над гробницей мученика великолепную церковь, но не по благочестию, а из тщеславия, случилось преславное чудо. Что созидалось днём, то за ночь разрушалось, и поставленные столбы обращались в груду, камни рассыпались в прах, а кирпич наутро находили развеянным с места. Не хотел святой, чтобы в честь его строил храм тот, кому вскоре предстояло гнать Церковь Божию.
Евангельские чтения
Заповедь Божия и предание человеческое
В то время спрашивают Иисуса фарисеи и книжники: зачем ученики Твои не поступают по преданию старцев, но неумытыми руками едят хлеб? Он сказал им в ответ: хорошо пророчествовал о вас, лицемерах, Исаия, как написано: “люди сии чтут Меня устами, сердце же их далеко отстоит от Меня. Но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим” (Исаии, 29,13). Ибо вы, оставив заповедь Божию, держитесь предания человеческого, омовения кружек и чаш, и делаете многое другое, сему подобное. И сказал им: хорошо ли, что вы отменяете заповедь Божию, чтобы соблюсти свое предание? Ибо Моисей сказал: «почитай отца своего и мать свою»; и «злословящий отца или мать смертью да умрет» (Исх. 20,12; 21,16). А вы говорите: кто скажет отцу или матери: «корван, то есть дар Богу то, чем бы ты от меня пользовался», тому вы уже попускаете ничего не делать для отца своего или матери своей, устраняя слово Божие преданием вашим, которое вы установили; и делаете многое, сему подобное. И, призвав весь народ, говорил им: слушайте Меня все и разумейте. Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека. Если кто имеет уши слышать, да слышит!