Отчего учение начиналось зимой

 Свод объясняет это одной фразой, и объяснение исчерпывающее. Более удобного времени крестьянину не найти. Урожай собран, на улице холодно, а грамотный человек в семье ох как нужен.

 Стоит понять, что за этим стоит. Крестьянский ребёнок с семи-восьми лет был работником: пас, водил лошадь, носил, подавал, нянчил младших. Оторвать его от дела летом значило потерять руки в самую страду. А зимой рук в избытке и работы нет, и вот тогда его можно отпустить к дьячку.

 То есть учение помещалось в единственную щель, какую оставляло хозяйство, и щель эта приходилась на самые тёмные месяцы года. Отсюда и вся суровость русской грамоты: учились при лучине, в холода, в чужой избе, и учились не всякий год, а когда отпустят.

 Чин первого учения

 А теперь по порядку, потому что свод даёт его целиком и терять из него нечего.

 Начиналось всё в церкви. Служили молебен и испрашивали у священника благословения на ребёнка. Только после этого шли к учителю, и шли с хлебом-солью.

 Учителя встречали с почётом и сажали в передний угол, то есть на место, которое в избе принадлежит хозяину и гостю наивысшему. Это стоит отметить: приходский дьячок или грамотный старец, человек по достатку небогатый, в этот день садился выше всех.

 Дальше главное. Отец, держа сына за руку, передавал его учителю с просьбой научить уму-разуму, а за леность угощать побоями. Не отдавал, не приводил, а передавал из руки в руку, и в этом жесте вся суть договора, ибо переходит ответственность.

 Мать в это время стояла у двери и плакала. И свод прибавляет подробность, которая объясняет всё. Иначе худая молва пронеслась бы по всему околотку. То есть слёзы были не только чувством, но и обязанностью. Мать, не заплакавшая при отдаче сына в учение, считалась бы бессердечной.

 Ученик, приближаясь к учителю, творил три земных поклона. После этого учитель осторожно ударял его по спине три раза плёткой.

 Об этом надо сказать отдельно, потому что нынешнее ухо на таком спотыкается.

 Заметьте слово, стоящее в самом своде: осторожно. Это не наказание, потому что наказывать пока не за что: ученик ещё ничему не учился и ни в чём не провинился. Это знак, и знак понятный без слов. Учение будет трудным, и здесь бьют. Ребёнку семи лет объясняют это единственным языком, какой он в семь лет понимает безошибочно.

 Оправдывать такое мы не станем, а осуждать не станем тем более: осуждать людей, которые не могут ответить, дело нетрудное и бесполезное. Скажем лишь, что человек, принявший три удара в первый день, дальше знал, на что шёл, и не обольщался. А пословица, которую весь этот народ сложил про учение, звучит так. Корень ученья горек, да плод его сладок. Про горький корень он знал не понаслышке.

 После плётки мать усаживала сына за стол и вручала ему узорчатую костяную указку. Учитель развёртывал азбуку, и начиналось, как говорит свод, велемудрое учение: аз-земля-ер-аз.

 Тут стоит расшифровать. Ученик читает не буквы, а их имена, складывая по одной: аз, земля, ер, аз. Выходит «азъ», то есть первая буква и первое слово разом, и означает оно «я».

 На одном азе оканчивалось первое учение. Один день, три поклона, три удара, указка и одна буква.

 Учителя после трудов угощали и одаривали. Отец награждал платьем или хлебом, мать полотенцем от своих трудов. А на другой день ученика отправляли к учителю уже с азбукой и указкой, и начиналось всё всерьёз.

 Пословицы о грамоте

 К учению крестьяне относились с благоговением, и поговорок о нём великое множество. Умная голова сто голов кормит, а худая и себя не прокормит. Кто грамоте горазд, тому не пропасть. Век живи, век учись.

 Учение породило и особый школьный фольклор, весёлый и невесёлый разом: аз, буки и веди страшат, что медведи, а ещё «аз, били меня раз, буки, набрался муки». Заметьте, что смеются тут над собой, а не над учителем.

 И загадывали загадки, из которых видно, что письменные вещи были в избе редкостью и потому диковиной. Про карандаш загадывали так: в деревянной рубашке чёрная душа. А про книгу иначе: не куст, а с листочками, не рубашка, а сшита, не человек, а рассказывает.

  Нынешнее блюдо у нас третье за год, о котором нельзя сказать «съешьте его».

 Первым была просфора двадцать шестого ноября, хлеб не стола, а службы. Вторым будут ясли тридцать первого декабря, корм не человеку, а скотине. А нынче каша, которую варят не для того, чтобы съесть, а для того, чтобы отдать.

 Устроено это так.

 Когда ученик одолевал важный рубеж, оканчивал азбуку или прочитывал первую книгу, родители несли учителю не только поклон, но и щедрое угощение. В средоточии всего был большой пузатый глиняный горшок крутой наваристой каши, чаще гречневой или пшённой.

 А в саму кашу прятали монеты. Медные, а если семья была зажиточной, то и серебряные, либо клали их на самое дно горшка. И учитель должен был съесть угощение или хотя бы начать, чтобы добраться до своей законной платы.

 Порой поступали проще. Горшок накрывали рушником, а поверх рушника отцы учеников клали деньги.

 Посмотрите, что это за устройство, потому что оно хитрое и доброе разом.

 Плату учителю надо было отдать: труд его стоил денег, и все это понимали. Но отдать деньги в руки значило бы сделать из него наёмника, а он сидел в переднем углу и принимал поклоны. И вот плату спрятали в еду. Формально ему несут угощение, а деньги он находит сам, и находит как бы случайно, доев до дна.

 Так соблюдены обе правды. Учитель получил своё, и никто при этом не сказал вслух, что за науку платят.

 А звали эту кашу в крестьянском и мещанском быту просто и ласково: азбучная каша либо каша за азбуку. Порой говорили и вовсе коротко, что надо нести горшок каши, потому что в деле учения смысл такого подношения был всем ясен без лишних слов.

 Оттуда же и слово, которое мы говорим до сих пор, не помня откуда. Однокашники суть те, кто ел одну кашу. Не учился вместе, не сидел за одной партой, а именно ел одну кашу, потому что ученики при учителе кормились и делили горшок.

 Скажем и о том, чего нынче не будет. В справке каша сдобрена топлёным коровьим маслом, и так оно и было: справляли это в любое время года, а первое учение начинали с Наума, то есть в самый пост. Стало быть, четырнадцатого декабря горшок шёл к учителю постным, на льняном либо конопляном масле, а в мясоед на коровьем. Мы кладём постное, потому что нынче пост.

 Азбучная каша

 Взять большой глиняный горшок с пузатыми боками и узким горлом, ибо в таком каша допревает ровно и не сохнет сверху.

 Гречневую крупу, ядрицу, перебрать и промыть в двух водах. Прокалить её на сухой сковороде, помешивая, покуда не пойдёт ореховый дух, ибо от этого зерно к зерну не слипнется и каша выйдет рассыпчатой. Всыпать в горшок, залить кипятком в полтора раза против крупы по объёму, посолить.

 Закрыть горшок крышкой, обмазать края тестом либо обвязать холстом и поставить в печь после хлебов, в спадающий жар, на два часа и более. Не открывать и не мешать ни разу, ибо крутая каша делается не варкой, а томлением, и всякое открывание выпускает дух.

 Вынув, дать постоять четверть часа, после чего влить в неё щедро льняного либо конопляного масла и перемешать один раз, снизу вверх, не разминая зерна.

 Монеты промыть, вытереть насухо и опустить на самое дно, под кашу, ещё до того, как её туда положили. Так вернее, ибо сверху их видно, а со дна учитель доберётся до них не прежде, чем доест.

 Горшок накрыть чистым рушником и нести к учителю в двух руках, прижав к груди, потому что горячий.

  Про учение народ сказал точнее всех наших рассуждений и не стал никого утешать: «Корень ученья горек, да плод его сладок».

 «Начало мудрости – страх Господень; глупцы только презирают мудрость и наставление» (Притч. 1:7).

 Стих этот часто приводят наполовину, и от этого он делается непонятным. Первая половина звучит сурово, ибо начало мудрости есть страх. А вторая объясняет, о каком страхе речь. Глупцы только презирают мудрость и наставление.

 То есть противопоставлено страху не мужество, а презрение. Умный начинает с того, что признаёт нечто большее себя и учащее его. Глупец начинает с того, что ему учиться нечему.

 И вот тут весь нынешний чин встаёт на место, весь целиком, до последней мелочи.

 Ребёнка ведут в церковь прежде, чем к учителю: сперва признаётся, Кто над всеми, и лишь потом ищется тот, кто научит. Учителя сажают в передний угол, то есть выше отца в его собственном доме. Ученик кладёт три земных поклона прежде первого слова. И три удара плёткой говорят ему то же самое без слов: тут не ты главный.

 Всё это одно и то же движение, повторённое четырежды: поставить себя ниже того, чему собираешься учиться.

 Без этого движения учения не бывает вовсе, и дело тут не в старине. Человек, севший за книгу с мыслью, что он и так всё понимает, не выучится ничему, сколько бы ни просидел. Не потому, что он глуп, а потому, что учиться значит согласиться быть неправым, а согласиться на это может только тот, кто не боится оказаться меньше.

 Оттого и сказано, что начало мудрости есть страх Господень. Не конец, не середина, а начало. С него начинают, а не им кончают.

 А кончают, как обещано, сладким плодом, и в нынешнем дне этот плод лежит в горшке на самом дне, под кашей, и достанется он тому, кто доест.

 И тебе, если берёшься за что-то новое, не ищи, с чего начать. Начинать надо с поклона, и притом с земного.

 А твой аз с чего начинается, с поклона или с себя?

 Святы́й проро́че Нау́ме, тобо́ю нача́ли на Руси́ учи́ть дете́й гра́моте: испроси́ и нам про́стоты ста́ть ни́же того́, чему́ мы у́чимся, и не почита́ть себя́ уже́ зна́ющими. Моли́ Бо́га о нас.