Домна Доброродная, Домна и Василиса
Горе тому, кто непорядком живет в дому. (В. И. Даль)
Нынче в избе жгут своё же добро.
Не по беде и не с досады, а по заведённому порядку. Хозяйки перебирали в этот день всякую рухлядь, вытаскивали из углов, с полатей и из-под лавок всё, что уже не впрок стало, и сносили за огород, где жгли вместе с картофельной ботвой. Огонь этот был будничный и трезвый, без всякого веселья, и всякий, кто хоть раз разбирал дом после долгой зимы, знает, до чего трудно решить, что нести к костру, а что оставить.
Церковь поминает нынче двух никомидийских мучениц. Дева Домна, прежде крещения бывшая жрицей чужой богини, погибла в лютое гонение Диоклитиана вместе со священномучеником Анфимом и множеством других. И девятилетняя Василисса, отроковица, которая свои мучения вытерпела так, что мучитель её сам пал ей в ноги и просил крещения. Имя второй народ по созвучию привязал к самому спешному делу этих дней: «Баба Василиса, со льном торопися, готовься к потрепушкам и супрядкам». Лён к этому числу уже вылежался на лугу, и его поднимали, сушили, мяли и трепали.
А одну изношенную вещь в костёр не несли ни за что. Стоптанные лапти вешали связками у ворот и вокруг огорода, и висели они у всех на виду, и всякий проходящий их считал.
Со стола в этот день не сходило льняное семя, толчённое с солью, и льняное масло, которое в северной полосе России было тем же, чем в южной оливковое.
Жгут отслужившее, а берегут то, что помнит работу.
Домна Доброродная и Василиса стоят в народном месяцеслове рядом, хотя пострадали в разные годы и порознь. Обе они никомидийские мученицы времён Диоклитиана, и о каждой подробно сказано ниже. Народ взял от них немногое, но взял по существу. От Домны пошло имя дню и главное его дело, уборка, а от Василисы льняная спешка, привязанная к имени одним только созвучием.
Прибирали в этот день основательно и по всему дому. Вытаскивали из-под лавок и с полатей рваньё, битую посуду, худые кадки, сломанные грабли, всё, чему уже не нашлось починки, и сносили за огород. Туда же шла выкопанная картофельная ботва, которую всё равно нельзя ни скормить, ни оставить на грядке, потому что она несёт на себе хворь и заражает ею землю. Костёр из ботвы и рухляди горел до вечера. Хозяйка при этом не жалела, потому что дело её было не выбросить лишнее, а освободить углы к зиме, когда семья с утра до ночи сидит в избе и всякая ненужная вещь под ногами становится помехой. Про этот разбор говорили коротко, «Порядок дела не портит», и прибавляли, что «От порядка не нищают».
Одновременно шло льняное дело, самое женское из всех. Лён к этому числу отлежал своё на лугу, где его расстилали ещё с бабьего лета, и роса с солнцем сделали своё, отделив волокно от кострики. Теперь его поднимали со стлища, досушивали в овине, мяли мялкой и трепали трепалом, а после чесали. Работа эта шумная, пыльная и долгая, её тянули всей женской половиной двора и сообща, потому и присловье велит Василисе торопиться и готовиться к потрепушкам и супрядкам, то есть к вечерним посиделкам, на которых треплют лён и прядут сообща.
А вот изношенный лапоть в костёр не шёл. Старой обуви в крестьянском обиходе находили последнюю работу. Изношенные лапти привешивали под крышами скотных дворов, чтобы скотина велась, а во многих сёлах связку асметков, то есть вконец стоптанных лаптей, вешали у ворот или развешивали по кольям вокруг огорода. Хозяин объяснял это подошедшему так: «Ты вот пришёл к огороду да и дивишься лаптям, считаешь только их, а на огород мой и не смотришь, коли бы не эти лапти, у меня бы такой капусты не было». В словах этих слышно сразу и добродушная отговорка, и прямая похвальба.
Понятнее всего эта связка станет, если вспомнить, что лапоть на Руси был вещью счётной. Максимов пишет, что плели их долгими зимними вечерами наравне с прочей мелкой работой и возили на базар парами, пар по пяти за раз, и всякий в хозяйстве знал наперёд, надолго ли хватает одной пары и сколько их снашивает работник за лето в поле. Значит, связка стоптанных лаптей у огорода была наглядным счётом положенного труда. Вот сколько пар сошло, пока эта капуста выросла, стало быть, на печи тут не сидели. А счёт, вывешенный на виду, скорее всех прочтут дети, которые и считать выучиваются на том, что висит перед глазами, и хозяина уважать выучиваются там же.
Оборотную сторону всей этой бережливости народ знал за собою сам и не скрывал. «Кто новины не видал, тот и ветоши рад», говорили о том, кто держится за старое просто оттого, что нового не пробовал. «У кого нет рубашки, тот рад и ветошке», говорили о нужде без насмешки. А про то, что обновка сама вытесняет старьё и решает дело за хозяина, было сказано точнее всего: «Новая заплатка ветошь вытеребит».
Льняное масло на русском столе стояло не наравне с прочими, а первым. Ковалёв прямо говорит, что в северной и средней полосе России растительное масло было льняное, а конопляное, маковое и ореховое шли в южной, и что постному маслу принадлежала огромная роль в народном питании, потому что постных дней в году набиралось больше половины. Било́сь оно из семени на маслобойне, куда семенной лён свозили осенью со всей округи. То самое семя, о котором шестого сентября, на Евтихия, боялись, что не удержишь его на корню и всё дочиста вылупится, теперь и ехало под жом. И ничего при этом не пропадало. Из-под жома выходил жмых, плотный тёмный круг, который шёл скотине в корм, а детям в руки вместо гостинца, и его грызли всю зиму. День, в который жгут отслужившее, кстати приходится на ту работу, где не остаётся отхода вовсе.
Само семя ели и не битым. Его подсушивали, толкли в ступке с солью и держали в сухой посуде, обмакивая в эту крошку горячий хлеб или посыпая ею печёный картофель, и это была самая простая приправа бедного стола, сытная и с ореховым духом. Третьего сентября мы уже толкли семя, но конопляное и совсем для другого, там его растирали с водой и отжимали в белое молоко, которое пили и заправляли им кашу. Здесь семя не отжимают, а либо толкут насухо в приправу, либо бьют на масло, и это две разные работы с одним и тем же зерном. Скоромная пара дня идёт на пшённой каше, забелённой молоком, и она не повторяет ни вчерашней ячной, которая была постной и на воде, ни ссыпчины Кузьмы и Демьяна четырнадцатого июля, которая варилась в складчину цельным горшком на целую улицу.
На всякий день. Толчёное льняное семя с солью
Семя перебрать от сора и подсушить на сухой сковороде в лёгком жару, всё время помешивая, пока не пойдёт ореховый дух и семя не станет потрескивать. Тёмным ему стать не давать, потому что подгорелое горчит и уже не поправишь. Остудить и истолочь в ступке не в муку, а в крупную крошку, чтобы часть зёрен осталась целой, иначе приправа собьётся в тесто. Всыпать соли из расчёта чайной ложки на стакан семени и растереть вместе. Хранить в сухой посуде под крышкой и делать понемногу, на неделю, потому что толчёное семя быстро отсыревает и горкнет. Едят его, обмакивая в крошку горячий хлеб, посыпают им печёный картофель, разваренные овощи и постные каши.
По-скоромному. Пшённая каша на молоке с льняным маслом
Пшено промыть в тёплой воде несколько раз, пока вода не пойдёт чистой, потом обдать кипятком и слить, чтобы ушла горечь. Залить водой вдвое против крупы, посолить и поставить в вольный дух под крышкой, не мешая, дать взойти и упреть, пока крупа не возьмёт всю воду. Тогда влить горячего молока по стакану на стакан крупы и держать в печи ещё сколько нужно, пока каша не загустеет и не подрумянится сверху. Подавая, разровнять её в миске, сделать ложкой посреди лунку и влить туда льняного масла, не размешивая, чтобы каждый забирал его со своего края. Рядом поставить толчёное семя с солью, и всякий подсыплет себе по вкусу.
Костёр за огородом горит без огонька в глазах. В него идёт то, что было своим и служило, а теперь не служит. Прохудившаяся кадка, которую чинили дважды, детская рубаха, из которой выросли все, кто мог, обломок грабель, лежавший под навесом три года на случай, которого так и не вышло. Всё это жалко, и всё это надо снести, потому что углы нужны для другого.
«Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое» (2 Кор. 5:17).
В Никомидии девятилетнюю девочку привели на суд к правителю Александру. Он сперва уговаривал её ласками и обещаниями, потом велел бить, и бил долго, изобретая одно мучение за другим, и не мог добиться ничего, потому что она за всякую новую боль благодарила Бога вслух. Наконец её бросили в разожжённую печь, и она вышла из огня невредимой, а выпущенные на неё львы легли у её ног. И тогда этот взрослый и облечённый властью человек, только что мучивший ребёнка, долго стоял как в беспамятстве, а потом упал ей в ноги и сказал: «Помилуй меня, слуга небесного царя и Бога, и прости за все мучения; помолись Богу твоему, чтобы не погубил меня Господь за тебя, ибо отныне и я верую в Него». Его крестили. Он принёс покаяние во всём, что делал с христианами, и вскоре умер, а девятилетняя мученица, которую он пытал, похоронила его сама.
Мы обыкновенно думаем, что человек тащит своё прошлое за собой всю жизнь, как воз, и что есть вещи, после которых начинать заново уже поздно и незачем. Правитель Александр прожил после крещения совсем немного, и у него не осталось времени ни исправить содеянное, ни доказать делами, что он переменился. Но апостол говорит не «древнее исправлено» и не «древнее оправдано», а «древнее прошло». Прошло, как проходит день. И если ты сейчас перебираешь своё прошлое, как перебирают рухлядь в углу, и не знаешь, что с ним делать, потому что чинить нечего и показать некому, то знай, что решение это не твоё. Твоё дело только вынести. А место в углу освободится само.
Вот и чистота Домнина дня. Она не в том, чтобы ничего не было, а в том, чтобы стояло на месте нужное. Из всей избы старого не тронули только связку стоптанных лаптей у ворот, потому что она не хлам, а память о работе. Своей работы не стыдись и не жги, а всё остальное неси к костру.
Святы́я му́ченицы До́мно и Васили́ссо, испроси́те у Го́спода до́му на́шему поря́дка, се́рдцу чистоты́, а нача́ть боя́щемуся дерзнове́ния. Моли́те Бо́га о нас.
Му́ченица де́ва Домна и му́ченица Васили́сса Никомиди́йская
Агница Твоя́, Иису́се, До́мно/ зове́т ве́лиим гла́сом:/ Тебе́, Женише́ мой, люблю́,/ и Тебе́ и́щущи страда́льчествую/ и сраспина́юся и спогреба́юся креще́нию Твоему́,/ и стражду́ Тебе́ ра́ди, я́ко да ца́рствую в Тебе́/ и умира́ю за Тя, да и живу́ с Тобо́ю;/ но я́ко же́ртву непоро́чную приими́ мя, с любо́вию поже́ршуюся Тебе́./ Тоя́ моли́твами, я́ко Ми́лостив, спаси́ ду́ши на́ша.
Обе они пострадали в Никомидии, столичном городе, где Диоклитиан и Максимиан жили большей частью и где гонение вышло самым лютым во всей державе. Домна до крещения была жрицей богини Цереры, крестилась от святого Кирилла, епископа Никомидийского, и после крещения ходила за телами убитых христиан и погребала их, за что и пострадала сама около триста второго года вместе со священномучеником Анфимом. Василисса была девяти лет от роду и пострадала семью годами позже, около триста девятого. Народное прозвание дня, Домна Доброродная, месяцеслов не объясняет, а имя Василисы он привязал к льняной работе по одному лишь созвучию.
Обе эти жизни об одном, о том, что прошлое человека ему не приговор. Жрица чужой богини стала чтительницей мучеников. Правитель, мучивший девятилетнюю, умер крещёным, и она же его похоронила. Народ про такое говорит своё, «Кто старое помянет, тому глаз вон», а Евангелие говорит о том, откуда взялась сила у ребёнка перед правителем, «славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам» (Мф. 11:25). Стоит заметить и то, что епископ Анфим, взятый в один год с Домной, встретил присланных за ним воинов ровно так же, как встретил их вчерашний Мамант: зазвал в дом, накормил и уже потом назвал себя. На иконе-притче слева видно, как Анфим ставит перед пришедшими за ним воинами хлеб, а справа осенний двор, где хозяйка несёт к костру ворох изношенного, а на кольях огорода висит связка стоптанных лаптей.
Именины нынче у Домн и Василис. Имена эти обозначают одно и то же с двух языков, ведь Домна значит по-латыни госпожа, а Василисса по-гречески царица, и обе они носили их, не имея ни власти, ни имения. Поклониться святым можно только памятью, потому что Никомидия, ныне турецкий Измит, давно не тот город, а от церкви, где в день Рождества Христова сожгли двадцать тысяч человек, не осталось и следа. житие
Житие мученицы девы Домны
Анфим, избранный епископом отечественного своего города Никомидии, принял управление Церковью в тяжёлое время, потому что на никомидийских христиан гонение обрушивалось прежде всего, ибо Диоклитиан и Максимиан жили большей частью здесь. Когда же случился пожар, истребивший часть императорского дворца, и вину за него возложили на христиан, вышло повеление беспощадно истреблять всех, кого сочтут опасными врагами государства. В самый праздник Рождества Христова в одном никомидийском храме было сожжено до двадцати тысяч христиан.
Преследовали прежде всего пастырей, и потому искали и Анфима. Он в то время по особому внушению Божию пребывал в окрестном селении, откуда рассылал письменные увещания, подкрепляя и утешая свою бедствующую паству. Узнав о его местопребывании, гонители послали воинов. Дойдя до селения, они встретили самого епископа и спросили у него, где тут скрывается христианский учитель Анфим.
— Войдите ко мне в дом и отдохните, — отвечал им епископ, уразумев, что настало время его подвига, — я вам укажу, где скрывается тот, которого вы ищете.
Приняв в свой дом пришедших взять его, Анфим радушно их угостил, а потом сказал, что он и есть тот епископ, за которым они посланы, и велел взять его и вести к пославшим. Воины, тронутые незлобием старца, так приветливо их принявшего, смутились и не решались его брать.
— Постарайся скрыться, — предложили они ему, — мы же скажем, что нигде не могли тебя найти.
— Нет, — отвечал святитель, — великий грех перед Богом поступить против правды. Преступно обмануть кого бы то ни было, и тем более царя своего, и допустить обман при исполнении долга. Исполните честно порученное вам, вы не виноваты в исполнении незаконного поручения, возложенного на вас.
И Анфим отправился с воинами. Дорогой он беседовал с ними и так подействовал на их простые сердца, что они по пути, подойдя к реке, пожелали немедленно принять крещение. Сам же он, представ перед гонителями, твёрдо исповедал веру, с такою же твёрдостью перенёс все истязания и был усечён мечом.
Около того же времени пострадали многие. Пресвитер Гликерий, с дерзновением возразивший на угрозу Максимиана истребить самое имя христианское. Воевода Зинон, всенародно обличивший суетность идолослужения. Феофил, носивший христианским узникам утешительные послания от епископа Анфима. Дорофей, препозит Италийский, Мардоний, Мигдоний, евнух Индис, Горгоний и постельничий Пётр, а также придворные слуги Максимиана, скончавшиеся от разных мук. Пострадали и три святые девы. Агафия, настоятельница отшельниц. Феофила. И Домна, до крещения бывшая жрицей богини Цереры, крестившаяся от святого Кирилла, епископа Никомидийского, предшественника Анфимова, и ставшая чтительницей святых мучеников, которая приняла мученический подвиг четырнадцати лет от роду.
По святителю Филарету Черниговскому
Житие мученицы Василиссы Никомидийской, отроковицы
В царствование нечестивого римского императора Диоклетиана едва ли в каком другом городе было пролито столько мученической крови, как в Никомидии. Верующих убивали здесь за Христа таким множеством, что только за один месяц принявших мученическую кончину насчитывалось до семнадцати тысяч, кроме двадцати тысяч, сожжённых в церкви в день Рождества Христова. И продолжалось это неповинное убиение не один месяц, а долгое время, и кто в состоянии исчислить всех погибших за это время христиан, кроме единого Бога, исчисляющего и множество звёзд.
В Никомидии же пострадала и святая мученица Василисса. Ей было всего девять лет, когда её привели на суд к правителю города Александру. Перед ним эта отроковица так смело исповедала Христа, что все дивились её благоразумию и свободному разговору с мучителем, с которым она вела спор о вере, как вполне совершенный муж. Правитель надеялся склонить её к почитанию своих богов ласками и обещаниями, но святая оставалась непреклонной. Тогда он велел бить её, и она за это возблагодарила Бога. Он велел бить сильнее, и она воздала ещё большее благодарение. Это привело его в ярость, и мучения умножались, а она посреди них воскликнула: «Боже, благодарю Тебя за всё сие».
Видя, что святая пренебрегает всем, что он изобретает, правитель приказал бросить её в разожжённую печь. Оградив себя знамением Честного Креста, Василисса вошла в пламень и долго оставалась в нём без всякого вреда. Все присутствующие были объяты ужасом и с недоумением смотрели на столь чудесное видение. Тогда, выведя её из печи, выпустили на неё двух львов, чтобы растерзали её, но святая помолилась и осталась невредима, ибо молитва отроковицы, подобно молитве пророка Даниила, заградила уста львам.
Ужас объял тогда самого правителя. Пробыв долгое время как бы в исступлении, он наконец воскликнул: «Это судьбы Божии!» Затем, припав к ногам святой мученицы, воззвал:
— Помилуй меня, слуга небесного царя и Бога, и прости за все мучения; помолись Богу твоему, чтобы не погубил меня Господь за тебя, ибо отныне и я верую в Него.
Тогда святая мученица громогласно прославила милосердного Господа, просветившего слепоту правителя и открывшего ему познание истины, и повелела епископу Антонину разъяснить Александру истинную веру и, научив, крестить его. Все бывшие там христиане искренне радовались обращению правителя. По крещении он принёс покаяние в прежнем своём нечестии и в причинённых христианам мучениях и молил святую, чтобы испросила ему прощение у Господа. По её ходатайству и молитвам Александр, вполне уверовав, в скором времени преставился, исполненный истинного покаяния, и погребён был христианами с честью.
Святая же, после погребения его, удалилась из города на расстояние трёх поприщ. Здесь, почувствовав жажду и найдя камень, она стала на него и обратилась с молитвою к Господу, и тотчас из камня потекла вода. Утолив жажду, она отошла немного от этого места и, став с молитвою на колени, предала дух свой Богу. Узнав об этом, епископ Антонин пришёл туда и похоронил святую близ того камня, из которого по молитве её появилась вода.
По святителю Димитрию Ростовскому
Евангельские чтения
Оскверняет человека не пища, а скверные замыслы
В то время, призвав Иисус весь народ, говорил им: слушайте Меня все и разумейте. Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека. Если кто имеет уши слышать, да слышит! И когда Он от народа вошел в дом, ученики Его спросили Его о притче. Он сказал им: неужели и вы так непонятливы? Неужели не разумеете, что ничто, извне входящее в человека, не может осквернить его? Потому что не в сердце его входит, а в чрево, и выходит вон, чем очищается всякая пища. Далее сказал им: исходящее из человека оскверняет человека. Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство. Все это зло извнутрь исходит, и оскверняет человека. И, отправившись оттуда, пришел в пределы Тирские и Сидонские.