День этот в народном месяцеслове стоит не под святым, а под образом. Икона Божией Матери «Неопалимая Купина» почитается защитницей от пожара и от молнии, о самом образе и его письме подробно сказано ниже, а здесь довольно того, что празднуют ему в день памяти пророка Моисея, которому в пламени тернового куста явился Ангел Господень. Имён у дня было несколько. Неопалимая Купина, Огнёвая заступница, а где начинали копать лук, там и Луков день, хотя настоящий луковый праздник ждал ещё три дня.

 Страх огня был у нас особенный, и понять его нетрудно. Изба рублена из сосны, крыта соломой, стоит вплотную к соседней, и топится всё это открытым пламенем от осени до весны. Сгорала не одна изба, а порядок или посад целиком, и потому огонь боялись больше воров и больше зверя. «Не топора бойся, а огня», говорили о том, что от разбойника уйдёшь, а от пожара нет. «Огонь не вода, пожитки не всплывают», говорили о том, что после воды хоть что-то соберёшь, а после огня не соберёшь ничего. Даль прибавляет к этому наблюдение о том, с чего беда начинается: «Не море топит, лужа. Не полымя города палит, искра». И помнили, что «От копеечной свечи Москва загорелась».

 Когда пожар всё же случался, из дома выносили икону и обходили с нею горящее место, а вслух говорили: «Матерь Божья Богородица, скорая помощница, тёплая заступница, заступи, спаси и помилуй сего дома господина от огненной пожни, от водяной потопи». Слова эти по всему складу молитва, а не что иное, потому что в них есть обращение по имени и прошение о милости, и ничего кроме. Ермолов подтверждает, что обход пожарища с образом Неопалимой Купины считался у нас самым действенным средством. Он же, впрочем, ставит рядом с этим и обход с горшком мёду, и пасхальное яйцо, брошенное в пламя, и тушение грозового огня молоком от белой коровы, а вот это уже не молитва, а суеверие, и разница между тем и другим не в силе средства, а в том, к кому обращён человек.

 Громницей же образ звали не за гром, а за свечу. На Сретение в церкви освящают свечи, и в народе их берегли весь год и звали по двум службам, которые им предстояли. Гробовыми, потому что такую свечу вкладывали в руки новопреставленному в знак той самой встречи с Богом, ради которой Сретение и празднуется, и в память мудрых дев, вышедших навстречу со светильниками. И громовыми, потому что её зажигали, когда шла гроза, и горящая свеча означала заступническую молитву Богородицы, к которой обращаются в страхе. Ермолов застал этот обычай в западных губерниях, где такие свечи прямо назывались громницами, а в Архангельской губернии в грозу зажигали венчальные. Так одно тянет за собою другое. Со Сретения хранится радость встречи, и в грозу от неё зажигают огонёк, чтобы просить заступления.

 К этому же числу приурочивали начало овинной топки, и просили Богородицу об усмирении именно этого огня, домашнего и нужного. Овин ставили в стороне от жилья, потому что берегли не его, а всё остальное. Внизу в яме разводили костёр, поверху на колосниках сажали снопы, и мужик сидел при этом огне ночь напролёт, подкладывая и следя, чтобы жар шёл ровный и чтобы искра не ушла вверх. Народ звал овин ласково и с опаской разом, и загадок о нём сложил много. «Стоит волчище, разиня ротище», это про верхнее окно, куда сажают снопы. «Стоит Фрол и рот пол» и «Андрюха, набитое брюхо», это про него же, полного хлебом. А то и просто «Старый барин кусочками валит».

 Овинные именины с кашей молотильщикам справляли позже, на Феклу, и до них было ещё три недели.

  Тыква к этому числу вылежалась и дошла до сладости, какой у неё в августе не было. Шестого сентября мы уже брали её, но брали ломтями, которые томились в горшке с водой и мёдом, и была это скорее сласть, чем еда. Нынче с ней поступают иначе. Её обращают в пюре и соединяют с крупой, и получается блюдо со своим именем, которого у ломтей не было. Похлёбкин зовёт его тыковником и ставит в один ряд с прочими пшёнными кашами, оговариваясь, что тыквенное пюре подмешивают именно к пшену, потому что эти двое сходятся лучше всего. Слово это стоит запомнить, оно и снимает всякий вопрос о том, каша тут или овощ. Тыква в тыковнике не приправа при каше, а хозяйка, давшая блюду имя.

 Пшено при ней вчерашнего своего первенства не удерживает. Шестнадцатого числа каша была сама себе целью и молоко шло в неё забелкой, а тут крупа только держит и загущает то, что дала тыква. И горшок здесь не тот, что в печной арке корней. Репу десятого августа, калину одиннадцатого, морковь двадцать четвёртого и свёклу первого сентября клали в горшок такими, как выкопали, а тыковник ставят в печь уже готовым, чтобы он схватился и подрумянился сверху. Молоховец, у которой тыква идёт и в суп-пюре, и Ковалёв, у которого в выдолбленной тыкве солят на зиму огурцы, оба свидетельствуют об одном, что овощ этот на русском столе не гость и не новость.

 По-скоромному. Тыковник, пшённая каша с тыквой в горшке

 Тыкву очистить от корки и от семян, нарезать кусками и сварить в молоке до полной мягкости, потом растолочь толкушкой в гладкое пюре прямо в том же молоке, взяв тыквы и молока поровну, по стакану на стакан. Отдельно сварить пшённую кашу, промыв крупу до чистой воды и обдав кипятком от горечи, отварив её в двух стаканах воды до выпаривания, а после долив стакан горячего молока и доведя до густоты. Соединить кашу с тыквенным пюре, вбить в неё мелко изрубленное крутое яйцо и вмешать ложку сливочного масла. Глиняный горшок изнутри обмазать маслом, переложить в него всё и поставить в печь на малое время, лишь бы верх схватился и подрумянился. Подавать прямо в горшке, а сверху положить ещё масла.

 По-постному, на среду и пятницу. Тыква с пшеном в горшке

 Тыкву нарезать некрупными кубиками, сложить в горшок, посолить, влить воды вровень с тыквой и поставить в вольный дух, пока она не осядет и не пустит сок. Тогда всыпать промытого пшена из расчёта полстакана на три стакана тыквы, размешать один раз и дальше не мешать, а долить кипятку на палец выше и держать под крышкой, пока крупа не разбухнет и не возьмёт всё в себя. Мёда сюда не кладут, соль и есть вся приправа, и от этого тыквенная сладость слышнее, чем при мёде. Подают горячим, полив постным маслом, а к столу ставят ржаной хлеб и солёный груздь.

  Мужик сидит у овинной ямы всю ночь. Над ним, на колосниках, лежит весь хлеб, какой он вырастил за лето, а под руками у него огонь, без которого этот хлеб не дойдёт и не смелется. Он не гасит огонь и не отходит от него. Он его сторожит. Всю ночь подкладывает ровно столько, сколько надо, и всю ночь смотрит, чтобы искра не пошла вверх, потому что довольно одной.

 «И явился ему Ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает» (Исх. 3:2).

 Есть рассказ очевидца о большом пожаре, охватившем сразу много строений. Среди них стоял деревянный домик, который не занимался. Возле него неподвижно стояла женщина и держала в руках икону «Неопалимой Купины». По щекам её текли слёзы, но лицо было совершенно спокойно, и видно было, что плачет она не о своём доме, а о чужой беде. Пожар свирепел, а она стояла. Очевидец ушёл, дивясь такой вере и всё же ожидая, что домик вот-вот вспыхнет. На другой день он вернулся к пожарищу и увидел, что на всём выгоревшем месте стоит один этот домик.

 Заметьте, что она не тушила. И не бежала, и не выносила добро, и не звала на помощь. Она просто стояла на своём месте с тем, что у неё было в руках, и плакала о соседях. Мы обыкновенно считаем, что выстоять в беде значит собраться, напрячься и что-то предпринять, и когда предпринять нечего, нам кажется, что мы уже проиграли. Но купина не тушила огня и не убегала от него. Она в нём стояла. Огонь горел на ней и не сделал ей ничего, потому что горело в ней не её собственное, а Божие. И если ты сейчас в таком месте, где не помогает ни сила, ни хитрость, и остаётся только стоять, то знай, что это и есть работа, а не её отсутствие.

 Вот и заслон Купинина дня. Огня из жизни не выведешь, он нужен для хлеба и опасен для дома, и всё умение хозяина в том, где положить между ними границу. Ставь заслон и не отходи от него, а остальное не твоё дело.

 Влады́чице, Купино́ Неопали́мая, покры́й нас от огня́ ви́димаго и неви́димаго и умоли́ Сы́на Твоего́, да среди́ искуше́ний гори́м, а не сгора́ем. Пресвята́я Богоро́дице, спаси́ нас.