Народная мысль связала с Ерофеем усиление холодов, и связала не по житию, а по числу, ибо память святого приходится на ту середину октября, когда дни укоротились, лес облетел, а земля берётся первым снегом. Отсюда и присловья, которых на этот день сложено больше, чем на иной праздник. «С Ерофея холода сильнее», говорили коротко. «Лес видит, а поле слышит» (Даль), и в эту пору лес видит больше, чем хотелось бы человеку. А полную форму, где помянут и сам мужик Ерофей, произносили с усмешкой над всяким, кто ещё храбрится.

 Помогло и созвучие. Имя Ерофей у русского уха стоит в одном ряду со словами, означающими лохматость, беспорядок, шум и буйство, и потому легло на день, когда всё это и происходит в лесу. Про лешего в этот день верили, что он, расставаясь со своей волей до весны, буйствует напоследок, а после проваливается сквозь землю, чтобы явиться вновь, когда она оттает. Тут и вся суть, ибо страх этот стоит на правде, только правда в нём не лесного хозяина касается, а самого леса. Предзимний лес и вправду гудит, ветер идёт без листвы напрямую, стволы скрипят, сухой валежник трещит сам собою, зверь мечется перед снегом и ходит там, где летом не показывался. Ко всему этому прибавьте темноту, которая наваливается уже к пятому часу. «Волков бояться, в лес не ходить» (Даль), а в такую пору в лес и вправду не ходят, только не из-за волков. «Леший не свой брат, переломает все косточки не хуже медведя», говорили в народе, и медведь в этом присловье помянут не для красоты, ибо он в эту пору ещё не лёг и голоден.

 Приурочены к этому дню и три присловья о ерофеиче, вине, настоянном на травах. «На Ерофея один ерофеич кровь греет», говорили о холоде. «Ерофеич часом дружок, а часом вражок», говорили о самом настое, и в этой оговорке весь народный ум разом, ибо одно и то же названо и другом, и врагом, смотря по часу и по мере. «Мне ничто нипочём, был бы ерофеич с калачом», говорили с бахвальством, над которым сами же и посмеивались. Держали ерофеич не за столовое питьё, а за лекарство от стужи и ломоты, и именно так, лекарством, он у нас и помянут.

 Есть у дня и своя быличка, короткая и злая. Жил мужик собой не мудрён, но проворен, везде поспевал первым, и одного только не знал, как лешие проваливаются сквозь землю. Пошёл смотреть. Встретил, не сробел, стал выспрашивать, где тот живёт, и повели его по горам и долам к озеру. А как сравнил мужик хозяйскую хату со своей избой о четырёх углах, тут земля и расступилась. С тех пор стал удалой дурак дураком, ни слова сказать, ни умом раскинуть, так дураком и помер. Мораль в конце сказана прямо, и сказана она не про лешего, а про того, кто хотел умней всех быть.

  Кулеш есть еда для тех, кто мёрзнет. Не каша и не суп, а среднее между ними, и мера у него своя, ибо ложка в кулеше стоит, а всё-таки льётся. Варят его из пшена, самой дешёвой и самой безотказной крупы, и вся его сила в заправке, которую кладут в конце.

 Пшено русская печь знает по-разному. Бывает оно крутой кашей на молоке, бывает сидит с тыквой в горшке, и всякий раз выходит еда домашняя, печная. Кулеш из другого рода, он полевой и артельный, его варили в котелке на огне, на покосе, на молотьбе, в дороге и в дозоре, и оттого он жидок, потому что так его хватает на большее число ртов и так он скорее греет.

 Заправка и есть сердце дела. Мелко резанное сало томят на сковороде до прозрачных шкварок, туда же кладут луковицу и доводят до тёмного золота, а после выливают всё это в готовый кулеш вместе с жиром. Крестьяне звали такую заправку затолокой или зажаркой, и без неё кулеш пустой, сколько бы пшена в него ни всыпали. Тут же и главная осторожность дня, потому что горелый лук испортит весь котелок, и никакой солью этого не поправишь.

 Кулеш пшённый

 Пшено перебрать и промыть в трёх водах до чистой, иначе даст горечь. Вскипятить воду из расчёта пяти или шести частей на одну часть крупы, всыпать пшено и варить, помешивая изредка, пока зерно не разойдётся. Посолить в середине варки, а не в начале. Тем временем нарезать сало мелким кубиком и вытопить на сковороде до прозрачных шкварок, положить туда крупно резанную луковицу и жарить до тёмного золотого цвета, не давая пригореть. Вылить заправку вместе с жиром в кулеш, размешать и дать постоять под крышкой малое время, чтобы разошёлся дух. Подавать обжигающим, с ломтем ржаного хлеба, и есть не мешкая. В постный день сало заменяют постным маслом, а лука кладут вдвое и жарят его до самой рыжины, потому что весь вкус тогда держится на нём одном.

  Весь этот день пугает. Пугает лесом, ветром, темнотой, ранним холодом, и страхи эти не выдуманы, а только названы не своими именами. Человеку, который боится, всегда легче назвать причину лохматым существом, чем признать, что ему просто страшно идти в тёмный лес.

 «Ибо дал нам Бог духа не боязни, но силы и любви и целомудрия» (2 Тим. 1:7).

 Иерофей был человеком Ареопага, одним из тех афинских судей, что слушали Павла на площади и по большей части вежливо отходили прочь. Он не отошёл. А прославился он не судейством и не епископством, хотя был и тем, и другим, а тем, что пел. Когда апостолы несли ко гробу Пречистую, Иерофей воспевал божественные песнопения, и все, кто слышал и видел это, уверились в его святости. Больше о нём житие почти ничего не говорит.

 Разгляди эту минуту подробнее. Хоронили Мать Господа. Плакать там было о чем, и плакали все. А один человек посреди этого пел, и пел так, что чужое горе от его пения не оскорбилось, а утешилось. Это не бесчувствие и не бодрячество. Это знание, чем кончится то, что сейчас выглядит концом. «В слезах никто не видит, а песни всяк слышит» (Даль), и горечь в этих словах мужицкая, а у Иерофея вышло иначе и по-настоящему, ибо он не прятал слёз за песней, у него песня росла из того же места, где были слёзы.

 Дух не боязни, о котором пишет Павел, это не бесстрашие храбреца и не крепкие нервы. Апостол ставит рядом три вещи, силу, любовь и целомудрие, то есть здравый, неповреждённый ум. Боязливым человека делает не опасность, а помутнение, ибо страх раздувает лес до лешего, соседа до врага, завтрашний день до беды. Вернувшийся здравый ум ничего не отменяет, ибо лес остаётся тёмным, а холод холодом, но всё делается своего размера.

 Нынче вечером, когда стемнеет к пятому часу и загудит за окном, попробуй назвать свои страхи их собственными именами. Не «всё плохо», а что именно. Не «страшно», а чего. Половина из них при этом растает сама, потому что жила только в тумане, а с оставшейся половиной уже можно идти к Богу, потому что теперь ясно, о чём просить. «Страху много, а плакаться не на что» (Даль), и названный по имени страх чаще всего оказывается именно таким.

 Ограда бывает снаружи, а крепость внутри, и эту вторую никакой страх не переломает.

 Святы́й священному́чениче Иерофе́е, испроси́ у Го́спода ду́ха не боя́зни, но си́лы и любве́, да не убои́мся ни тьмы лесно́й, ни стра́хов душе́вных. Моли́ Бо́га о нас.