Народная мысль связала с Ерофеем усиление холодов, и связала не по житию, а по числу: память святого приходится на ту середину октября, когда дни укоротились, лес облетел, а земля берётся первым снегом. Отсюда и присловья, которых на этот день сложено больше, чем на иной праздник. «С Ерофея холода сильнее», говорили коротко. А полную форму, ту, что стоит у нас в начале, произносили с усмешкой над всяким, кто ещё храбрится.

 Помогло и созвучие. Имя Ерофей у русского уха стоит в одном ряду со словами, означающими лохматость, беспорядок, шум и буйство, и потому легло на день, когда всё это и происходит в лесу. Про лешего в этот день верили, что он, расставаясь со своей волей до весны, буйствует напоследок, а после проваливается сквозь землю, чтобы явиться вновь, когда она оттает. Пересказывать, что он при этом делает, мы не станем, а вот правду за этим страхом назовём, потому что она есть и она немалая. Предзимний лес и вправду гудит: ветер идёт без листвы напрямую, стволы скрипят, сухой валежник трещит сам собою, зверь мечется перед снегом и ходит там, где летом не показывался. Ко всему этому прибавьте темноту, которая наваливается уже к пятому часу. «Леший не свой брат, переломает все косточки не хуже медведя», говорили в народе, и медведь в этом присловье помянут не для красоты: он в эту пору ещё не лёг и голоден.

 Приурочены к этому дню и три присловья о ерофеиче, вине, настоянном на травах. «На Ерофея один ерофеич кровь греет», говорили о холоде. «Ерофеич часом дружок, а часом вражок», говорили о самом настое, и в этой оговорке весь народный ум разом: одно и то же названо и другом, и врагом, смотря по часу и по мере. «Мне ничто нипочём, был бы ерофеич с калачом», говорили с бахвальством, над которым сами же и посмеивались. Держали ерофеич не за столовое питьё, а за лекарство от стужи и ломоты, и именно так, лекарством, он у нас и помянут.

 Есть у дня и своя быличка, короткая и злая. Жил мужик собой не мудрён, но проворен, везде поспевал первым, и одного только не знал: как лешие проваливаются сквозь землю. Пошёл смотреть. Встретил, не сробел, стал выспрашивать, где тот живёт, и повели его по горам и долам к озеру. А как сравнил мужик хозяйскую хату со своей избой о четырёх углах, тут земля и расступилась. С тех пор стал удалой дурак дураком, ни слова сказать, ни умом раскинуть, так дураком и помер. Мораль в конце сказана прямо, и сказана она не про лешего: хотел умней всех быть.

  Кулеш это еда для тех, кто мёрзнет. Не каша и не суп, а среднее между ними, и мера у него своя: ложка в кулеше стоит, а всё-таки льётся. Варят его из пшена, самой дешёвой и самой безотказной крупы, и вся его сила не в крупе, а в заправке, которую кладут в конце.

 Пшено у нас в году уже было, и всякий раз по-другому. Шестнадцатого сентября оно шло крутой кашей на молоке, семнадцатого сидело с тыквой в горшке, а ещё раньше, в июле, мы варили саламату, и та была мучной болтанкой без единого зерна. Кулеш не похож ни на что из этого. Он полевой и артельный по своему происхождению, его варили в котелке на огне, на покосе, на молотьбе, в дороге и в дозоре, и оттого он жидок: так его хватает на большее число ртов и так он скорее греет. Похлёбкин относит кулеш к тем блюдам, где мучная или крупяная основа сходится с жиром и луком, и в этом весь его чертёж.

 Заправка и есть сердце дела. Мелко резанное сало томят на сковороде до прозрачных шкварок, туда же кладут луковицу и доводят до тёмного золота, а после выливают всё это в готовый кулеш вместе с жиром. Крестьяне звали такую заправку затолокой или зажаркой, и без неё кулеш пустой, сколько бы пшена в него ни всыпали. В постный день сало заменяют постным маслом, и лука тогда кладут вдвое.

 По-скоромному. Кулеш с салом и луком

 Пшено перебрать и промыть в трёх водах до чистой, иначе даст горечь. Вскипятить воду из расчёта пяти или шести частей на одну часть крупы, ибо кулеш жидок и загустеет ещё при стоянии, всыпать пшено и варить, помешивая изредка, пока зерно не разойдётся. Посолить в середине варки, а не в начале. Тем временем нарезать сало мелким кубиком и вытопить на сковороде до прозрачных шкварок, положить туда крупно резанную луковицу и жарить до тёмного золотого цвета, не давая пригореть, ибо горелый лук испортит весь котелок. Вылить заправку вместе с жиром в кулеш, размешать и дать постоять под крышкой малое время, чтобы разошёлся дух. Подавать обжигающим, с ломтем ржаного хлеба, и есть не мешкая, потому что остывший кулеш густеет и делается кашей.

 По-постному, на среду и пятницу. Кулеш на постном масле

 Варить тем же порядком, а вместо сала взять постное масло и лука положить вдвое против скоромного, потому что весь вкус теперь держится на нём одном. Луковицы жарить не спеша и до цвета более тёмного, чем обычно, до самой рыжины: постный кулеш тем и хорош, что в нём слышен один лук, и он должен быть слышен как следует.

  Весь этот день пугает. Пугает лесом, ветром, темнотой, ранним холодом, и страхи эти не выдуманы, а только названы не своими именами. Человеку, который боится, всегда легче назвать причину лохматым существом, чем признать, что ему просто страшно идти в тёмный лес.

 «Ибо дал нам Бог духа не боязни, но силы и любви и целомудрия» (2 Тим. 1:7).

 Иерофей был человеком Ареопага, то есть тем самым афинским судьёй, каких мы вчера видели уходящими с площади, отмахнувшись от Павловой проповеди. Он не отмахнулся. А прославился он не судейством и не епископством, хотя был и тем, и другим, а тем, что пел. Когда апостолы провожали ко гробу Пречистое тело Божией Матери, Иерофей воспевал божественные песнопения, и все, кто слышал и видел это, признали его за праведного и святого мужа. Больше о нём житие почти ничего не говорит.

 Прочитаем эту сцену ещё раз, но иначе. Хоронили Мать Господа. Плакать там было о чем, и плакали все. А один человек посреди этого пел, и пел так, что чужое горе от его пения не оскорбилось, а утешилось. Это не бесчувствие и не бодрячество. Это знание, чем кончится то, что сейчас выглядит концом. Даль сказал о наружной стороне такого поведения по-своему, с мужицкой горечью: «В слезах никто не видит, а песни всяк слышит». У Иерофея вышло наоборот и по-настоящему: он не прятал слёз за песней, у него песня росла из того же места, где были слёзы.

 Дух не боязни, о котором пишет Павел, это не бесстрашие храбреца и не крепкие нервы. Апостол ставит рядом три вещи: силу, любовь и целомудрие, то есть здравый, неповреждённый ум. Боязливым человека делает не опасность, а помутнение: страх раздувает лес до лешего, соседа до врага, завтрашний день до беды. Вернувшийся здравый ум ничего не отменяет, лес остаётся тёмным, а холод холодом, но всё становится своего размера.

 Нынче вечером, когда стемнеет к пятому часу и загудит за окном, попробуй назвать свои страхи их собственными именами. Не «всё плохо», а что именно. Не «страшно», а чего. Половина из них при этом растает сама, потому что жила только в тумане, а с оставшейся половиной уже можно идти к Богу, потому что теперь ясно, о чём просить.

 Вот и крепость Ерофеева дня. Ограда бывает снаружи, а крепость внутри, и эту вторую никакой леший не переломает.

 Святы́й священному́чениче Иерофе́е, испроси́ у Го́спода ду́ха не боя́зни, но си́лы и любве́, да не убои́мся ни тьмы лесно́й, ни стра́хов душе́вных. Моли́ Бо́га о нас.