Нынешний день стоит на самом повороте зимы, и народ отметил это двумя присловьями сразу. Со святой Анны осень кончается, а зима зачинается, говорили в чернозёмных губерниях, где зиму считали не по снегу, а по солнцу. Имя же дню дала тьма, потому что светлого времени нынче меньше, чем в любой другой день года, и звался он Анной Тёмной. Тьма эта не пугала, а объяснялась просто: солнце дошло до дна и теперь пойдёт вверх, и в самой этой мысли, что дно уже под ногами, было утешение.

 Женщинам, ждущим ребёнка, нынешний день заповедан особо. Беременной не полагалось браться за существенную работу, поднимать тяжёлое, затевать большую стирку или уборку, и уходить со двора ей тоже не следовало. Причину народ подставил страшную, говоря, что нынче нечистая сила вот-вот сладит с угасающим солнцем и час этот самый опасный. Причина эта лишняя, и от неё день только теряет, а вот совет остаётся добрым сам по себе. Покой женщины в самый тёмный, стылый и скользкий день года есть простая разумность, и точно так же дело обстояло с Варвариным запретом прясть, разобранным семнадцатого числа: полезное правило народ подпёр объяснением, которого не просил.

 Волк в эту пору сбивается в стаю, и примета говорит об этом прямо, что на зачатие святой Анны волки стадятся. Наблюдение верное, ибо к середине зимы зверю в одиночку не прокормиться, а стаей он берёт и крупную добычу и подходит к самому жилью. Разбегаются волки, по народному счёту, только после крещенских выстрелов, и в этом тоже есть правда, потому что к концу января стая распадается на пары.

 Но главное в этом дне делали пчеловоды, и делали негромко. Вернувшись от заутрени, хозяин шёл в омшаник, где с осени стоят ульи. Омшаник есть сруб, до половины врытый в землю, проконопаченный мхом, отчего и получил имя, с земляной насыпью по стенам и тяжёлой дверью, за которой круглый год держится ровный холодок, чуть выше нуля. Свету туда не давали вовсе, а входили с закрытым фонарём, потому что зимняя пчела боится света и всякого стука. Она не спит, как медведь, а собирается в плотный шар, клуб, и всю зиму медленно вращается в нём, перебираясь из середины к краю и обратно, чтобы никому не остыть, и кормится тем мёдом, что оставлен ей в улье. Хозяину нужно одно: чтобы её не потревожили. Он входит, прислушивается, ровно ли гудит, не пахнет ли сыростью, не завелась ли мышь.

 И вот, потолкав тихонько каждый улей, он говорил своим пчёлам слова, которые свод записывает как заговор, а по складу это молитва. Он просил, чтобы пчёлки, как зачались детьми от всемилостивого Бога, зачинали белые и жёлтые воски и густые меды Господу Богу и чудотворцам Зосиме и Савватию вдосталь. Обращены эти слова к Богу и к двум соловецким преподобным, издавна почитаемым покровителями пчеловодов, и просит в них человек не власти над своим хозяйством, а плода трудам. Тут и лежит разница, которую стоит запомнить на весь год. Заговор принуждает и держится точностью формулы, где важно не ошибиться ни в одном слове, а молитва просит, и в ней важна не формула, а Тот, к Кому она обращена. Заговор работает будто бы сам, молитва не работает никогда, потому что не она делает, а Бог. И то, что народ соединил своё пчелиное дело с нынешним праздником, вышло не по созвучию имён, как это часто бывает, а прямо по смыслу: в день, когда празднуется зачатие, просят и о зачатии.

 О погоде судили коротко и хозяйственно. Большой иней на деревьях и глубокие сугробы обещали богатый урожай, и обещали не гадательно, потому что снег укрывает озимь от вымерзания, а весной уходит в землю водой.

  Нынче на столе соты. Не мёд, слитый в кринку и стоящий в чулане, а самая восковая ячея, вырезанная целиком и подрезанная ножом на ломти, которую едят вместе с воском, отжёвывая сладость и оставляя восковой комочек. Ставят их на стол как есть, на деревянном блюде, без ложки и без посуды, и в этом весь смысл дня, потому что мёд есть добыча, а соты есть дом.

 Взяты они, конечно, не нынче. Зимой улья не разбирают и пчелу не тревожат, а на стол идут те соты, что вырезаны были ещё в летнюю качку и сбережены в холодном чулане, запечатанные восковыми крышечками, отчего и не портятся. Крышечки эти пчела делает из чистого белого воска, и по ним видно, что мёд созрел и запечатан, а свежие соты, только вынутые, тяжелы и полны до последней ячеи. Воск в русском хозяйстве вещь не малая, ибо из него льют свечи в церковь, им натирают нитку, чтобы шла легче, им же смазывают полозья и замазывают трещины. Оттого свод и ставит воски и меды в один ряд, называя их вместе, будто одно без другого не считается.

 Мёд у нас за год касался стола не раз и не два: в орехах на второе ноября, в коливе на восьмое, в квасу и в сыте, и всякий раз он был приправой, сладостью, добавкой к чему-нибудь. Нынче он показан иначе, целиком и вместе со своим домом, и от того меняется всё: не сладость на ложке, а работа целого лета, запечатанная и вынутая из тёмного сруба, где она пережидает зиму.

 Хозяйка в этот день замешивает крутое ржаное тесто на козули и выносит его на холод вызревать. Стоять ему до самого Рождества, шестнадцать дней, и за это время тесто на морозе становится тугим, послушным и хорошо держит форму, отчего козули, которых лепят в виде коровок, оленей и птиц, выходят чёткими и не расплываются в печи. Это самая долгая заготовка в году, и о ней вспомним седьмого января, в ночь, когда их пекут.

  Тьма нынче полная, и это не образ, а простая мера времени. Свету семь часов с малым, остальное темнота, и вся деревня живёт при лучине. Завтра будет на воробьиный шаг светлее.

 «Есть ли что трудное для Господа? В назначенный срок буду Я у тебя в следующем году, и у Сарры [будет] сын» (Быт. 18:14).

 Сарра, услышав это, засмеялась про себя, потому что была стара и муж её стар, и смех этот понятен всякому, кто когда-нибудь считал сроки. Иоаким и Анна не смеялись, они просто состарились в прошении, а бесчадие у израильтян почиталось не бедой, а укором, и укор этот они несли всю жизнь. Обетование пришло к ним, когда естественного пути уже не оставалось вовсе, и в этом всё устройство: не «пока не поздно», а именно тогда, когда поздно. Так же и день выбран. Зачатие Той, Кому предстояло родить Свет, положено на самое дно года, когда солнце ниже некуда, и завтрашняя прибавка ещё незаметна глазу.

 «Взойдет солнце и к нам на двор» (В. И. Даль). Народ говорил это не о погоде, а о своей судьбе, и говорил без надрыва, как о деле известном. Тебе, читающий, довольно знать одно: дно перестаёт быть страшным, когда оно уже под ногами, ибо ниже не будет. Не требуй, чтобы прибавка была видна сразу, и не меряй её в первый день. Свет прибывает по воробьиному шагу, и ровно так же прибывает всё, о чём ты просишь долго.

 Вот и тьма Анны Тёмной, самая полная за год, и на ней-то и держится весь дальнейший счёт, потому что от неё всё пойдёт в рост.

 Свята́я пра́ведная А́нно, ты́ соста́рилась в проше́нии и не оста́вила его́: испроси́ и нам терпе́ния проси́ть до конца́ и ве́ры, что срок положе́н не на́ми. Моли́ Бо́га о нас.