Федорины вечерки, Федора-замочи хвосты, Федора-обдёра
Преподобная Федора, всякому делу аминь. (Народный месяцеслов)
Нынче полю говорят «довольно».
Что не убрано, то уже не уберётся. Оставшийся на корню хлеб к этой поре осыпается сам, и оттого день зовут Федорой-обдёрой. Дороги развезло, идёшь и подол волочится в грязи, и оттого зовут его же Федорой-замочи хвосты. Осенние Федоры подол подтыкают, а зимние Федоры платком рыло закрывают, и в этой присказке видна вся разница между началом холодов и их серединой.
Была это и третья, последняя встреча осени. Первую встречали четырнадцатого числа, на Семёна, вторую двадцать первого, на Рождество Богородицы, а нынешняя закрывала счёт: «В Федору лето кончается, осень начинается». Про бабье лето говорили с сомнением, «Не всякое лето до Федоры дотянет».
Церковь поминает нынче преподобную Феодору Александрийскую, женщину, которая совершила то, чего не могла переделать, и всю оставшуюся жизнь прожила при этом, не пытаясь ни оправдаться, ни объяснить. О ней подробно сказано ниже.
Дела в поле кончились, и вечера сделались длинными. С этого дня и пошли вечерки, за которыми сидели всю зиму.
Что сделано, того не воротишь, а прожить с этим можно.
Преподобную Феодору Александрийскую народный месяцеслов взял к себе не за житие, а за срок. День её памяти пришёлся на тот рубеж, когда полевые работы кончаются все разом, и вокруг имени легло целое гнездо присловий, ни одно из которых к самой преподобной отношения не имеет.
Главное из них подводит черту: «Преподобная Федора, всякому делу аминь». Аминь тут стоит в народном значении, то есть конец, и означает он не праздник, а срок. Всё, что должно было быть сделано в поле и в огороде, к нынешнему числу сделано, а что не сделано, то уже и не будет. Отсюда и второе имя дня, Федора-обдёра, потому что хлеб, оставшийся на корню, в эту пору начинает осыпаться сам, и ходить за ним поздно, зерно уже на земле.
Третье имя дню дала дорога. Федора-замочи хвосты, и объяснять тут нечего всякому, кто ходил по осенней грязи: подол намокает и тяжелеет, его подтыкают за пояс, а к вечеру всё равно волочится. Про эту разницу между осенней слякотью и зимней стужей сказано с точностью, какой не найдёшь в календаре: «Осенние Федоры подол подтыкают, а зимние Федоры платком рыло закрывают».
Была нынешняя Федора и третьей встречей осени, последней. Первая пришлась на Семёна Летопроводца, четырнадцатого, вторая на Рождество Богородицы, двадцать первого, а эта закрывала счёт, и после неё осень считалась вошедшей в дом окончательно. Говорили о том прямо, «В Федору лето кончается, осень начинается», а о бабьем лете, которое всякий год норовит обмануть, отзывались с недоверием: «Не всякое лето до Федоры дотянет».
Одна работа, однако, в этот день ещё оставалась, и была она не работой, а осмотром. Ходили в поле смотреть озимые всходы, посеянные в конце августа и в начале сентября. Зелень стояла уже в палец, и по ней хотелось судить о будущем урожае, но именно этого делать и не полагалось. «Озимь в сусек не кладут», говорили одни, то есть всходы ещё не зерно, а зерно ещё не хлеб. «Не хвали озимей, а хвали жниво», прибавляли другие, то есть хвали то, что уже сжато и лежит, а не то, что только зеленеет. Впереди у этой зелени была зима, и никто не знал, выйдет она из-под снега или выпреет.
С нынешнего вечера и пошли вечерки, от которых день получил своё главное имя. Работа переселялась в избу и делалась общей: пряли, трепали лён, чинили сбрую, плели лапти, и всё это при одном огне, потому что светить каждому в своей избе было накладно. Сидели допоздна, пели, рассказывали, приглядывались друг к другу, и тянулось это до самой весны.
Горох на крестьянском столе стоял тем, чем нынче стоит мясо, то есть был он главной сытью для тех, кому мяса доставалось редко. Растёт он на любой земле, не боится холода, сушится и лежит годами не портясь, а разваренный даёт такую густую и тяжёлую сыть, что после гороховой еды долго не хочется. За год он выходил к нам трижды и всякий раз в новом виде: тридцатого июля гороховой кашей, рассыпчатой и густой, пятнадцатого августа зелёной горошницей из молодого стручка, двадцать седьмого августа гороховым киселём, застывшим и резаным. Нынче он приходит в четвёртый и последний за год раз, и приходит самым простым и самым частым своим видом, жидким горячим хлёбовом.
Выбор этот не случаен, а по погоде. Дороги развезло, ноги мокры, и с поля возвращаются продрогшими, а гороховая похлёбка есть то самое, что варят в такой день: она горяча, густа, ест сытно и стоит дёшево. Похлёбкин, разбирая старую нашу кухню, ставит жидкие горячие блюда, которым общее имя хлёбово, в самую её середину и замечает, что распространились они шире всего прочего. И вот на этом четвёртом заходе гороховый ряд года мы и закрываем, потому что все его виды перебраны: густой, зелёный, застывший и жидкий.
На всякий день. Похлёбка гороховая
Горох перебрать от сора и замочить с вечера в холодной воде, чтобы разбух за ночь, иначе варить его придётся вдвое дольше и он всё равно останется твёрдым. Утром воду слить, горох промыть и залить свежей, на стакан гороха три стакана воды. Поставить в печь или на малый жар и снять пену, как поднимется. Варить не мешая, пока горошина не станет разминаться пальцем без усилия. Соль класть только теперь и ни в коем случае не раньше, потому что от ранней соли горох не разваривается вовсе и остаётся дробью. Луковицу и морковь изрезать некрупно, распустить лук в постном масле до румяного и вложить в горшок вместе с морковью, доварить ещё малое время. Часть гороха размять толкушкой прямо в горшке, а часть оставить целой, и от этого похлёбка загустеет сама, без всякой муки. Подавать горячей, положив в миску ломоть чёрного хлеба, а сверху ещё ложку масла с луком.
По-скоромному. Та же похлёбка с ветчиной
Кусок копчёной или солёной свиной грудинки с косточкой, четверть фунта на горшок, положить к гороху с самого начала варки, вместе с водой, и тогда весь навар пропитается дымом и жиром. Постного масла в такую похлёбку уже не кладут, довольно того, что вытопится. Когда горох разварится, мясо вынуть, обобрать от кости, изрезать некрупно и вернуть в горшок. Лук в этом случае жарят не на постном масле, а на вытопленном свином жиру. Соль пробовать особенно внимательно, потому что солонина и копчёность отдают своё, и легко пересолить.
Крестьянин выходит нынче в поле и видит зерно на земле. Оно осыпалось само, пока он был занят другим, и подобрать его нельзя, потому что зерно на земле уже не зерно, а грязь. Он не станет ползать по полосе и не станет казнить себя за то, что не поспел. Он посмотрит, посчитает про себя, сколько потеряно, и пойдёт назад, потому что впереди у него озимь и зима, и надо жить дальше.
«Жертва Богу дух сокрушен; сердца сокрушенна и смиренна Бог не уничижит» (Пс. 50:19).
Феодора, знатная александрийская женщина, совершила то, чего не могла переделать, и поняла это на другое же утро. Она не искала себе оправданий и не пробовала объяснить случившееся ни мужу, ни себе. Она остригла волосы, оделась в мужское платье и ушла в пустынный монастырь за восемнадцать вёрст от города, назвавшись просто грешным человеком, и прожила там всю оставшуюся жизнь, и никто до самой её смерти не узнал, что она женщина.
А теперь то место, ради которого стоит рассказывать эту историю. Через восемь лет её послали с верблюдами в Александрию за маслом. Муж её в это время всё ещё искал её, не зная, что с нею, сетовал день и ночь и молился, чтобы Бог открыл ему, где жена. И Бог открыл. Ночью ему было сказано, что наутро он увидит её у церкви святого Петра. Он пришёл туда до света и стоял, глядя направо и налево, и она прошла мимо него с верблюдами. И он её не узнал. Не узнал, потому что на ней было мужское монашеское одеяние, и потому, что лицо её переменилось от восьми лет поста и слёз. Ему было обещано, что он увидит, и он увидел, и это ничего не изменило.
Мы обыкновенно думаем, что если очень просить, то дадут возможность всё поправить. Что встретимся, объяснимся, попросим прощения, и разорванное срастётся. Иногда так и бывает. А иногда даётся ровно то, что обещано, и не больше: ты увидишь. И ты видишь, и проходишь мимо, и ничего не понимаешь. И если у тебя есть такое, чего уже не переделать, и ты годами ждёшь случая всё исправить, то может статься, что случай был и ты его не узнал. Это не значит, что всё пропало. Это значит только, что поправлять придётся не то место, а своё сердце, и туда доступ у тебя есть всегда.
Вот и аминь Федорина дня. Слово это народ поставил не над жизнью, а над работой: полю аминь, страде аминь, лету аминь. Над человеком аминь говорит не он сам. А что осыпалось, то осыпалось, и ползать по полосе не надо.
Преподо́бная ма́ти Феодо́ро, научи́ нас не воротить невозврати́мого, но нести́ соде́янное без ро́пота и без оправда́ний. Моли́ Бо́га о нас.
Преподо́бная Феодо́ра Александри́йская
В тебе́, ма́ти, изве́стно спасе́ся, еже по о́бразу:/ прии́мши бо крест, после́довала еси́ Христу́,/ и де́ющи учи́ла еси́ презира́ти у́бо плоть, прехо́дит бо;/ прилежа́ти же о души́, ве́щи безсме́ртней;/ те́мже и со а́нгелы сра́дуется, преподо́бная Феодо́ро, дух твой.
Феодора была знатной женщиной в Александрии, жила честно в супружестве и была обманом склонена ко греху, о котором в её житии не сказано ничего сверх того, что он был. Наутро она поняла, что перед Богом ничто не может утаиться, и с этого понимания началась вся её дальнейшая жизнь. Она оставила дом, остриглась, надела мужскую одежду и ушла в пустынный монастырь Октодекат в восемнадцати верстах от города, где её приняли за юношу и где она прожила до самой кончины, никем не узнанная. Открылось это только после её смерти.
Житие её длиннее всех прочих в нашем сентябре, а всё существенное в нём умещается в одну мысль: она ни разу не попыталась вернуть прежнее. Ни оправдаться, ни объясниться, ни хотя бы дать знать о себе. Народ такое положение знает и называет без жалости: «Битого, пролитого да прожитого не воротишь». Но Евангелие смотрит на ту же самую женщину с другой стороны и говорит о ней то, чего пословица сказать не может: «прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много» (Лк. 7:47). На иконе-притче слева видно площадь перед александрийской церковью на рассвете, где мимо стоящего человека проходит инок с верблюдами и человек этот вглядывается и не узнаёт, а справа осеннее поле под серым небом, где мужик стоит на краю полосы и смотрит на осыпавшееся зерно.
Именины нынче у Феодор и Федор, и имена эти в русском обиходе стали Федорами. Поклониться преподобной негде, всё осталось в Египте, а монастырь Октодекат, стоявший в восемнадцати верстах от Александрии, не сохранился и следа. Зато в народном месяцеслове имя её удержалось прочнее многих, и удержалось не за подвиг, а за срок, потому что на её день приходится конец всякой полевой работы. житие
Феодора была знатной женщиной и жила в Александрии, честно и мирно в супружестве со своим мужем. Диавол, ненавидящий мир в христианском доме, внушил ей ложь, будто грех, сотворённый во тьме и не видимый солнцем, не будет узнан Богом. Поверив этому, она пала. О самом деле в житии сказано коротко и без подробностей, и мы сверх сказанного не прибавим ничего.
Наутро она уразумела, что перед Богом ничто не может утаиться, и слова Писания встали перед нею как обвинение: очи Господни в тысячу крат светлее солнца, и взирают на все пути человеческие, и проникают в места сокровенные, и Ему было известно всё прежде, нежели сотворено было. И такова была скорбь её, что она не находила себе места.
Не зная, куда деться, пошла она в женский монастырь к игумении, с которой была знакома. Игумения, видя её скорбное лицо, спросила:
— Что за печаль у тебя, дочь моя? Не обидел ли тебя муж?
— Нет, госпожа, — отвечала Феодора, — но я сама не знаю, отчего у меня скорбит сердце.
Игумения, желая её утешить и не зная о причине, по внушению Духа Божия начала говорить о том, что Бог видит сокровенное, и Феодора, слушая, поняла, что открыто и её. Домой она вернулась с решением.
Остригши волосы, она оделась в мужскую одежду и, предав себя воле Божией, тайно оставила дом и пошла быстро, как птица, вылетевшая из сети. Дойдя до пустынного монастыря, называемого Октодекат и отстоявшего от города на восемнадцать вёрст, она постучала в ворота и сказала привратнику:
— Окажи любовь, отче, поди скажи игумену, чтобы он принял в монастырь меня, грешного человека, ибо я хочу каяться в злых делах моих.
Игумен, видя перед собою юношу и не подозревая ничего, отговаривал её, указывая на суровость монастырской жизни и на её молодость, и советовал вернуться в мир. Тогда она припала к его ногам и со слезами сказала:
— Не отринь меня, отче, от святой вашей обители, не лиши меня ангелоподобного сожительства с вами, не гони меня в мир, из которого я бегу, как иудеи из Египта, и никогда больше не возвращусь. Не смущайся моею юностью, ибо святыми вашими молитвами я привыкну ко всякому воздержанию.
Её приняли и назвали Феодором. Житие её в обители было строже, чем у братии: она принимала пищу через три и через четыре дня, а иногда пребывала без неё целую неделю, и всё время молилась о прощении своего греха. Сердце её, омытое слезами, стало храмом Божиим.
По прошествии восьми лет случился в монастыре недостаток масла, и Феодору послали с верблюдами в Александрию купить его. Муж её в это время всё ещё искал жену, не зная, что с нею сталось. Он сетовал день и ночь и прилежно молился Богу, чтобы Он открыл ему, где она. И вот однажды ночью было ему видение, известившее, что наутро он увидит жену свою у церкви святого Петра.
Рано утром он поспешил туда и стал, глядя направо и налево и ожидая увидеть то, чего желал. В это время прошла мимо него блаженная Феодора с верблюдами, одетая в мужское монашеское одеяние. Муж не узнал её, да и нельзя было узнать: с одной стороны, из-за мужской одежды, с другой, из-за перемены в лице, ибо некогда она была иною.
Возвращаясь, она заночевала в Енатском монастыре и просила у тамошнего игумена дать отдых верблюдам. Ей отвели место в гостинице при загоне. Была в то время в гостинице девица, дочь того игумена, пришедшая навестить отца. Видя молодого инока, она воспылала к нему и, будучи отвергнута, впала в грех с другим и родила сына. Когда её спросили, чей это ребёнок, она назвала инока из Октодекатского монастыря.
Иноки принесли младенца в Октодекат и бросили его среди двора, укоряя братию. Игумен, поверив клевете, разгневался на неповинную Феодору, призвал её при всей братии и спросил:
— Скажи нам, что это ты сделал? Навёл ты бесчестие на обитель.
Она не оправдывалась ни словом и не сказала ничего, кроме того, что согрешила. Её изгнали из монастыря вместе с младенцем. Семь лет прожила она вне обители, в шалаше близ ворот, вскармливая чужое дитя молоком, которое выпрашивала у пастухов, и терпела нужду, зной и стужу, и не пыталась ни разу оправдаться.
По прошествии семи лет игумен, видя её терпение, умилился и принял её обратно вместе с отроком. Она продолжала жить в келье своей, молясь Богу и воспитывая мнимого своего сына.
Когда пришло время её кончины, она затворилась с отроком в келье и стала поучать его. Игумен, по внушению Божию, послал братию незаметно послушать, о чём она с ним беседует. И услышали они, как она, прижав отрока к груди и обнимая его, говорила ему прощальное слово, поручая его Богу и заповедуя жить в послушании. Наутро её нашли отошедшей ко Господу.
И только тогда, приготовляя тело к погребению, братия узнала, что все эти годы среди них жила женщина. Игумен, вспомнив, как изгнал её и как она молчала, плакал горько и просил у почившей прощения. Известили и мужа её, и он пришёл, и увидел наконец ту, которую искал, и остался при том монастыре, и жил в келье жены своей до самой своей кончины. А воспитанный ею отрок вырос и был впоследствии игуменом той же обители.
По святителю Димитрию Ростовскому
Евангельские чтения
О власти Иисуса Христа
В то время пришел Иисус в Иерусалим. И когда Он ходил в храме, подошли к Нему первосвященники, и книжники, и старейшины и говорили Ему: какою властью Ты это делаешь? и кто Тебе дал власть делать это? Иисус сказал им в ответ: спрошу и Я вас об одном, отвечайте Мне; тогда и Я скажу вам, какою властью это делаю. Крещение Иоанново с небес было, или от человеков? отвечайте Мне. Они рассуждали между собою: если скажем: «с небес», то Он скажет: «почему же вы не поверили ему?» а сказать: «от человеков» – боялись народа; потому что все полагали, что Иоанн точно был пророк. И сказали в ответ Иисусу: не знаем. Тогда Иисус сказал им в ответ: и Я не скажу вам, какою властью это делаю.