Артамон Змеевик, Автоном
Не покидай в запас дела, а покидай в запас хлеба! (В. И. Даль)
Нынче земля затворяется.
Про этот день говорили, что змеи в последний раз выходят на волю, а после того уходят из полей в леса, забиваются в вертепы и прячутся в землю до самой весны. Народ сложил об этом присловье, в котором распоряжается всем этим сам святой: «Артамон последний раз змей на волю отпускает, а после зазывает их в норы и затворяет в глубинах земных на замок».
Никакого замка, конечно, нет, а есть простая и точная наблюдательность. Змея холоднокровна, и, когда земля выстывает, она делается вялой, перестаёт есть и сползается на зимовку, иной раз по многу вместе, в старые норы, под корни, в трещины камня. Оттуда до весны она не выйдет. Крестьянин видел, что после этих чисел змей не встретишь, и объяснил это по-своему, приставив к делу святого, чьё имя стояло на календаре.
Сам же святой к змеям отношения не имеет. Церковь поминает нынче священномученика Автонома, епископа, который бежал от гонения из Италии в Вифинию, проповедовал там с таким успехом, что обратилось множество народа, поставил своей пастве церковь во имя Архистратига Михаила, а сам пошёл дальше, туда, где язычество было сильнее, и был убит в храме во время литургии. Народ переиначил его имя в Артамона, и на этом их знакомство кончилось.
На это же число падает второй ключ равноденствия. Двадцать второго день сравнялся с ночью, нынче говорят, что солнце пошло на убыль, а главный поворот придётся на Воздвижение. И пока солнце убывает, хозяйка нижет на нитку последние яблоки и вешает их сушиться под потолок.
В землю уходит не только то, что умирает.
Имя дню дал не святой, а народное ухо. Священномученик Автоном стал у нас Артамоном, и это уже третий такой случай за месяц: двадцатого числа преподобный Лука сделался Луковым праздником по созвучию с огородным растением, завтра Корнилий станет Корнильем по созвучию с корнем, а нынче Автоном сделался Артамоном просто потому, что так удобнее выговорить. Прозвание же Змеевик пристало к нему по сроку, а не по житию.
Змеиный узел дня стоит того, чтобы разобрать его по частям. Народ говорил, что нынче змеи в последний раз выходят на волю, перебираются из полей в леса, уходят в вертепы и прячутся в землю до весны, а распоряжается этим сам Артамон: «последний раз змей на волю отпускает, а после зазывает их в норы и затворяет в глубинах земных на замок». Замок тут поэзия, а вот всё остальное правда. Змея холоднокровна и живёт по температуре земли, а не по своей воле. Как земля выстывает, она перестаёт есть, делается вялой и медленной и сползается на зимовку, часто по многу штук в одно место, в старую нору, под выворотень, в расщелину камня, ниже глубины промерзания. Там она и лежит оцепенев до весны. Крестьянин этого не знал, но видел итог: после этих чисел змея пропадает, будто её и правда заперли.
Отсюда и осторожность, которую держали в эти дни. В лес ходить остерегались, и не потому, что змея стала злее, а ровно наоборот, потому что она стала медленной. Оцепеневшая змея не уползёт от шагов и не подаст голоса, она лежит в палой листве или на тёплом камне, и на неё легко наступить, а укусит она и полусонной. Так что запрет был не суеверием, а простым правилом ходьбы по осеннему лесу.
Второй ключ равноденствия приходится тоже на нынешнее число. Двадцать второго сравнялись день и ночь, нынче говорят, что солнце пошло на убыль, а полный поворот отдан Воздвижению, двадцать седьмого. Точных снарядов у крестьянина не было, и он держал равноденствие не мгновением, а порой в несколько дней, отмечая внутри неё каждую перемену отдельно.
Смотрели в эти дни и на лист. «Если лист с берёзы и дуба опадёт не чисто, жди суровую зиму», говорили о том, что часть листвы остаётся висеть на ветвях сухой, не опав как положено. Собирали и рябину, за которой главный ход был двумя днями раньше, на Рябинники, и о ней там сказано подробно.
Осень тем и занята, что всё живое прячет своё на зиму, и человек в этом ряду не первый и не особенный. Змея уходит в землю, медведь набивает брюхо и ложится в берлогу, мышь тащит зерно в нору, белка сушит гриб на сучке, а хозяйка нижет яблоки на нитку. Разница только в том, что зверю запас нужен на себя одного, а человеку на дом, на скотину и на гостя, и потому он один считает свой запас и знает ему счёт. Про это и сказано у Даля коротко, «Запас мешку не порча», и ещё короче, «Запасливый лучше богатого».
Яблоко к этому числу дозрело в последних, поздних сортах, тех, что снимают позже всех и что до весны в свежем виде не долежат. Девятнадцатого августа, на Яблочный Спас, мы брали яблоки дважды, печёными с мёдом и мочёными в кадке, и мочка эта стояла до Покрова. Теперь приходит третий и последний за год способ, самый простой и самый ходовой, сушка. Сушёное яблоко не портится годами, места не занимает вовсе, а зимой из горсти таких ломтиков выходит и питьё, и начинка, и сладость к чаю, когда никакой другой сладости в доме нет. На этом яблочный ряд года мы и закрываем, потому что все три его способа перебраны: печёный, мочёный и сушёный.
На всякий день. Яблоки, сушённые в печи и на нитке
Брать яблоки поздние, твёрдые и кислые, потому что сладкие и мягкие при сушке темнеют и делаются как тряпка. Обмыть, обтереть насухо, сердцевину вынуть, а кожицу не снимать, в ней вся крепость. Резать поперёк кружками или дольками толщиною в спичку, но не тоньше, иначе высохнет в бумагу и рассыплется. Чтобы ломтики не почернели, опустить их ненадолго в холодную подсоленную воду, ложка соли на ведро, и дать стечь на холсте.
Сушат двумя способами, и лучше обоими сразу. На нитке: нанизать ломтики на суровую нитку, не вплотную, а с зазором, чтобы между ними ходил воздух, и развесить в сенях или под навесом, где сухо и сквозит, но нет солнца, ибо на солнце яблоко выгорает и теряет вкус. Висят такие нитки от недели до двух. В печи: разложить ломтики в один слой на чистом листе или на соломе, застланной холстом, и поставить в остывающую печь после хлебов, когда рука в устье терпит счёт до двадцати. Держать часа три или четыре, раза два перемешав и вынув лист остыть, а после досушить на воздухе.
Готовность узнают на ощупь: ломтик должен гнуться и пружинить, а не ломаться и не липнуть к пальцам. Пересушенное станет крошиться и потеряет дух, недосушенное заплесневеет в мешке. Хранить в холщовом мешке или в берестяном коробе, но не в глухой посуде, потому что сушёное яблоко должно дышать. Раза два за зиму мешок перебирают и просматривают, а если завёлся червяк, всё выносят на мороз на сутки.
Змея уходит в землю не умирать. Она сползается с другими в старую нору, забивается ниже той глубины, куда достанет мороз, и лежит там оцепенев всю зиму, не двигаясь и почти не дыша. Со стороны это неотличимо от смерти, и крестьянин, разрывший осенью такую нору, увидел бы холодный неподвижный клубок. А весной, когда земля отойдёт, тот же клубок расползётся и уйдёт по своим делам.
«Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет; и когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно» (1 Кор. 15:36–37).
Тут надо читать внимательно, потому что апостол говорит не то, чего от него ждут. Он не утешает и не смягчает. Он говорит прямо, что посеянное умирает, и не притворяется, будто оно только заснуло. Зерно, брошенное в землю, сгнивает, и оболочка его разрушается, и того зерна, которое ты держал в горсти, больше нет и не будет. И только на этом условии из него выходит колос. Апостол прибавляет и вторую вещь, ещё более неудобную: сеешь ты не тело будущее, а голое зерно. То есть ты понятия не имеешь, что вырастет, и узнать заранее не можешь, и по зерну колоса не угадаешь.
Священномученика Автонома убили в храме, во время литургии, посреди службы. Он бежал от гонения из Италии, обошёл Вифинию, обратил множество народа, поставил церковь и пошёл дальше, к тем, кто был дальше всех от веры. Он не увидел, что из этого вышло, и не мог увидеть. И если ты сейчас делаешь что-то, чего сам не увидишь доведённым до конца, растишь ли ребёнка, держишь ли дело, тянешь ли то, что тянуть некому, то знай, что видеть плод не входит в условие. Входит только сеять и не удерживать зерно в горсти, потому что в горсти оно точно останется одно.
Вот и затвор Артамонова дня. Земля закрывается, и всё, что должно в ней пролежать, ляжет и пролежит. Наше дело положить туда то, что стоит того, чтобы весной взойти.
Священному́чениче Автоно́ме, научи́ нас се́яти, не тре́буя ви́деть плода́, и оставля́ти нача́тое на Бо́жии ру́ки. Моли́ Бо́га о нас.
Священному́ченик Автоно́м, епи́скоп Италийский
И нра́вом прича́стник, и престо́лом наме́стник апо́столом быв, дея́ние обре́л еси́, богодохнове́нне, в виде́ния восхо́д: сего́ ра́ди сло́во и́стины исправля́я, и ве́ры ра́ди пострада́л еси́ да́же до кро́ве, священному́чениче Автоно́ме, моли́ Христа́ Бо́га спасти́ся душа́м на́шим.
Автоном был епископом в Италии и оставил свою кафедру не по слабости, а по общему тогда правилу: в гонение пастырю дозволялось уйти, чтобы паства не осталась вовсе без пастыря, и он ушёл в Вифинию, на азиатский берег. Там он поселился и стал проповедовать, и обратилось ко Христу такое множество людей, что понадобился храм, и он построил его во имя Архистратига Михаила. А после, вместо того чтобы остаться при своей выросшей пастве, пошёл в те места, где язычество было ещё сильно, и был убит там прямо в церкви во время совершения литургии, разгневанной толпой.
Из этого жития выступает человек, у которого нигде не было своего места. Родина осталась позади, вифинская церковь была построена и оставлена другим, а последнее место оказалось местом смерти. Народ говорит о таком имуществе своё: «Что запасёшь, то и с собой понесёшь», и говорит это о запасе на тот свет, то есть о единственном, что переносится через границу. Господь же посылал Своих на такое дело с открытыми глазами: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби» (Мф. 10:16). Заметьте, кого Он ставит в образец мудрости в тот самый день, который у нас зовётся Змеевиком. На иконе-притче слева видно храм в разгар службы, где епископ у престола, а от дверей вливается толпа, и справа осеннюю избу, где женщина нижет на суровую нитку яблочные ломтики, и готовые нитки уже висят под потолком.
Именины нынче у Автономов, имя редкое и в русском обиходе почти не удержавшееся, а вот переиначенный Артамон удержался прочно и в святцах живёт своей жизнью. Поклониться священномученику негде, всё осталось в Вифинии, на юге нынешней Турции у Мраморного моря, где стояли построенные им церковь и обитель. житие
Святой Автоном был епископом в Италии и в годы гонения на христиан, бывшего при Диоклитиане, оставил свою страну. Ушёл он не из страха за себя, а потому, что оставаться значило погубить и себя, и тех, кто был при нём, а уйти значило проповедовать в другом месте. Так поступали в те времена многие пастыри, и правило это было общим.
Переселился он в Вифинию и остановился в местности, называемой Сорея, у человека по имени Корнилий, принявшего его к себе. Живя там, он начал проповедовать Слово Божие, и проповедь его достигала цели, ибо огромное количество людей обратилось в христианство. Корнилия, хозяина своего, он поставил сперва диаконом, потом пресвитером, а после и епископом над теми, кого сам крестил.
Для новой своей паствы Автоном построил церковь во имя Архистратига Михаила, и вокруг неё собралось всё окрестное христианство. Когда же дело устроилось и было кому его вести, он не остался при готовом, а пошёл дальше, в места, где язычество держалось крепче всего, и там проповедовал так же.
Однажды, вернувшись в Сорею, он совершал в той самой церкви Божественную литургию. В это время язычники, раздражённые тем, что вера их пустеет, а христиан делается всё больше, собрались толпою и ворвались в храм. Святого убили прямо у престола, посреди службы, и вместе с ним пострадали многие из бывших там.
Тело его погребли верующие тайно, и над гробом его впоследствии совершались исцеления, а память о нём удержалась в тех местах прочно. Спустя многие годы, при царе Константине Великом, над гробницей была поставлена церковь, и мощи святого обрели нетленными.
По церковному преданию
Евангельские чтения
Притча о злых виноградарях. Краеугольный камень
Сказал Господь притчу сию: некоторый человек насадил виноградник, и обнес оградою, и выкопал точило, и построил башню, и, отдав его виноградарям, отлучился. И послал в свое время к виноградарям слугу – принять от виноградарей плодов из виноградника. Они же, схватив его, били и отослали ни с чем. Опять послал к ним другого слугу; и тому камнями разбили голову и отпустили его с бесчестием. И опять иного послал: и того убили; и многих других то били, то убивали. Имея же еще одного сына, любезного ему, напоследок послал и его к ним, говоря: «постыдятся сына моего». Но виноградари сказали друг другу: «это наследник; пойдем, убьем его, и наследство будет наше». И, схватив его, убили и выбросили вон из виноградника. Что же сделает хозяин виноградника? Придет и предаст смерти виноградарей, и отдаст виноградник другим. Неужели вы не читали сего в Писании: «камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла; это от Господа, и есть дивно в очах наших» (Пс. 117, 22-23)? И старались схватить Его, но побоялись народа; ибо поняли, что о них сказал притчу. И, оставив Его, отошли.