Фотя Поветенный
Хрен да редька, лук да капуста, лихого не попустят (В. И. Даль)
Вчера двор занимался овцами, а нынче хозяйский глаз поднимался выше, под самую кровлю. Двадцать пятое августа зовётся Фотей Поветенным, и прозвание это дала поветь, верхний ярус хозяйственного двора, где под крышей живут сено, снасть и всякий летний припас.
Пора сама подсказывала работу. Озимый сев подходил к концу, и сохе с бороной выходил годовой покой. Куда убирали пахотную снасть и летнюю упряжь и отчего в этой уборке была своя негромкая честь, расскажут традиции.
Об эту же ночь, сказывали, на поветях стучит, будто кто-то устраивается на житьё. Чем отвечали хозяева на такой стук и какое земное имя ему находилось, тоже поведают традиции: осень в эту пору устраивается под крышу раньше, чем в двери.
Стол же после вчерашней медовой сладости брал корень погрубее. Отчего этот корень любили без нежностей, за прямоту, и что за две первые перемены знал из него всякий дом, расскажет трапеза.
Духовное слово поведёт речь о шаге из толпы. Юноша стоял в народе и смотрел, как мучают его дядю, а мог бы досмотреть и разойтись. Он сделал три шага, и с них начался его собственный венец.
Имя Фотий по-гречески значит светлый, а народ проводил день этого святого в самом тёмном углу двора, под крышей повети. Сами мученики Фотий и Аникита, по святцам дядя и племянник, пострадали за Христа в давние гонения, устояв перед мучителями до конца. Прозвание же дню дала поветь, верхний ярус хозяйственного двора, где под кровлей живут сено, снасть и всякий летний припас: на Фотю Поветенного там наводили порядок.
Пора сама подсказывала эту работу. Озимый сев, начатый ещё с Силина дня, подходил к концу. Пахотную снасть и летнюю упряжь убирали с глаз до весны, а место им готовили загодя. На повети перекладывали сено, чинили настил, развешивали хомуты и вожжи, ставили соху к стене, и была в этой уборке своя негромкая честь. Инструмент отработал год исправно, за то ему и почёт, сухое место под крышей до новой весны.
Об эту же ночь, сказывали, на поветях стучит: устраивается будто кто-то на житьё. Хозяева отвечали по-хозяйски и по-божески: обходили поветь со святой водой и ладаном, и в самом этом обходе всё оказывалось осмотрено, поправлено и успокоено. А стуку находилось и земное имя. С конца августа падают первые утренники, ранние ночные морозцы, и сохнущее дерево кровли пощёлкивает на них, как лучина, а лесной зверёк и мышь уже ищут тёплый угол и шуршат в сене. Осень устраивалась под крышу раньше, чем в двери, вот и весь стук.
Приметы дня стояли на утренней ясности: обильные росы к отменной погоде, а коли видно далеко, до самого окоёма, до края земли и неба, жди вёдра.
Стол этого дня держался корня погрубей вчерашнего. После медовой моркови приходил черёд редьки: та же гряда, да другой нрав. Редьку любили без нежностей, за прямоту: она и наперчит, и слезу вышибет, и здоровье соблюдёт, и недаром стоит она в одном ряду со всей постовой роднёй, с хреном, луком и капустой, что лихого не попустят. В квасной тюре редька уже гостила приправой, теперь выходила сама, горкой на мисе.
Ели её на много ладов, жила даже шутливая присказка о семи переменах из одной редьки, и первые две перемены знал всякий дом. Триха: натёртая горка, политая постным маслом или сбрызнутая квасом. Ломтиха: тонкие ломти с крупной солью, вприкуску с ржаным хлебом. Стол выходил скромный, да честный, и гостя таким потчевать было не зазорно, о том и слово сложено: «Гость на хрен, на редьку, дорогой гость».
По-постному, в Успенский пост. Редька :
Чёрную или белую редьку вымыть, срезать хвост и темя и очистить кожуру потолще: горечь у редьки под самой кожей. Для трихи натереть корень на крупной тёрке, чуть присолить, дать четверть часа пустить сок и слегка отжать, заправить постным маслом, а кто любит помягче, плеснуть ложку-другую кваса и дать постоять. Для ломтихи нарезать редьку тонкими ломтями, разложить по мисе и посыпать крупной солью, а смягчить остроту можно, подержав ломти четверть часа в холодной воде. К той и другой хорош зелёный лук и ржаной хлеб, и подавать редьку лучше с погреба, холодной: так она и злей, и слаще.
Юноша Фотий стоял в никомидийской толпе и смотрел, как мучают его дядю. Он видел всё: и первую казнь, и вторую, и то, как раз за разом мучитель уходил побеждённым. Он мог бы досмотреть до конца, вернуться домой и всю жизнь рассказывать, какого мужества был человек его крови. Но он вышел из народа, поднялся на место казни, обнял израненного и поцеловал его, назвав отцом и ходатаем своего спасения. С этого объятия начался его собственный венец.
«Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их» (Евр. 13:7). Апостол не велит любоваться чужой верой, он велит ей подражать. Разница между этими двумя словами и есть та самая толпа, из которой вышел Фотий: смотреть можно годами, а подражать начинают в одну минуту.
У всякого из нас есть свой Аникита. Бабушка, что вымолила полдома. Отец, который не отступил, когда легче было отступить. Сосед, ходивший в церковь, когда за это платили работой. Друг, о ком точно знаешь: этот верует не на словах. Вера не передаётся смотрением, как не передаётся по наследству ремесло, если ни разу не взяться за инструмент. Она передаётся тогда, когда ты становишься рядом.
Вот и шаг Фотиева дня. Вспомни того, чьей верой ты греешься до сих пор, и выйди нынче из зрителей. Встань к нему плечом делом, а не взглядом: помолись, как он молился, сделай то, что он делал не для вида, скажи о нём вслух своим детям. Три шага Фотия были короче нашего пути до двери, а увели его прямо в Царствие.
Святи́и му́ченицы Аники́то и Фо́тие, испроси́те нам у Го́спода реши́мости не смотре́ть на чужу́ю ве́ру издалека́, но подража́ть ей де́лом. Моли́те Бо́га о нас.
Му́ченики Фо́тий и Аники́та
Му́ченицы Твои́, Го́споди,/ во страда́ниих свои́х венцы́ прия́ша нетле́нныя от Тебе́, Бо́га на́шего,/ иму́ще бо кре́пость Твою́,/ мучи́телей низложи́ша,/ сокруши́ша и де́монов немощны́я де́рзости./ Тех моли́твами/ спаси́ ду́ши на́ша.
Мученики Аникита и Фотий были дядей и племянником, никомидийской роднёй, у которой вера передалась, как кровь. Царский сановник Аникита сам вышел к Диоклетиану, посреди выставленных для устрашения орудий казни, и исповедал Христа. Племянник его Фотий, глядя на подвиг дяди, вышел из толпы на самое место мучений, обнял страдальца и поцеловал, назвав отцом и ходатаем своего спасения. Молятся им о бесстрашии перед сильными и о том, чтобы вера не гасла в роду.
Житие этих двоих читается как одна длинная невозможность. Лев, выпущенный на Аникиту, стал смирнее ягнёнка и лапой, как губкой, отёр пот с его лица. Меч выпал из ослабевших рук воина. Колесо стало, и огонь под ним погас. Расплавленное олово остыло, как лёд, ибо в котёл вместе с мучеником сошёл ангел. Дикие кони, влачившие обоих, встали, как вкопанные. Раскалённая баня расселась, и в ней забил ключ воды. И даже громадная печь, раскалённая, как при Навуходоносоре, не тронула их тел: через три часа огня целы были самые волосы. Пророк описал этот путь за века: пойдёшь ли через воды, Я с тобою; пойдёшь ли через огонь, не обожжёшься, и пламя не опалит тебя (Ис. 43:2). Клейма нашей иконы держат две службы. На житийном лев у ног израненного Аникиты подъятой лапой отирает ему чело: зверь узнал раба Господня. На народном поветь: хозяин развешивает по стене хомуты и вожжи, мальчик подаёт ему упряжь, соха отставлена к стене на зимний покой. Мужик прибирает под кровлю всё, что послужило честно, тем паче Хозяин небесный: у Него ничто верное не пропадает ни в огне, ни в воде.
Поздравляем именинников Фотиев и Аникит. Имя Аникита по-гречески значит непобедимый, и житие его читается как толкование этого имени: семь казней перепробовал мучитель, и семь раз побеждённым уходил сам. А высокой нотой дня пусть останется никомидийская печь: христиане не стали ждать, когда их поведут, и сами, с жёнами и детьми, вошли в огонь со словами «мы христиане», и огонь принял их, как принимает Бог: не опалив вечного. житие
Когда нечестивый Диоклетиан поднял в Никомидии открытое гонение, он выставил среди города орудия мучений, чтобы устрашить призывающих имя Христово. Жил там благородный и знатный сановник Аникита. Исполнившись ревности по Боге, он сам явился к царю и безбоязненно исповедал Господа Иисуса Христа, истинного Сына Божия, порицая идолов как глухих и бесчувственных. Заключил он так: твои мучения, царь, нисколько нас не устрашают, для нас муки ничто, и бездушным идолам мы не поклонимся.
Царь в ярости велел отрезать ему язык, но Аникита и после говорил ясно, славя Христа. Его били воловьими жилами до костей, а он, точно страдал не он, а другой, проповедовал народу единого истинного Бога. Тогда его отдали зверям. Выпущенный громадный лев приблизился с рёвом и вдруг сделался смирнее ягнёнка: ласкался к святому и лапою, как губкой, отёр пот с его чела. Аникита же взывал: благодарю Тебя, Господи, что избавил меня от зубов зверя. Простри десницу Твою и в предлежащем подвиге, да удостоюсь от Тебя мученического венца. И после молитвы его сотряслась земля, капище Геркулесово пало с идолом, и часть городской стены обрушилась.
Царь велел усечь его мечом, но у воина ослабели руки, и он пал без чувств. Привязали мученика к колесу с острыми прутьями над огнём, но узы развязались сами, колесо стало и огонь угас. Бросили его в котёл расплавленного олова, но все видели ангела Господня, сошедшего в котёл вместе со святым, и олово остыло, как лёд.
Тогда сродник Аникиты, юноша Фотий, видя силу Христову, хранящую раба Своего, отложил всякий страх. Он вышел из народа на место казни, обнял мученика и поцеловал, называя отцом и ходатаем своего спасения, а царю сказал: постыдись, идолопоклонник, боги твои ничто. Воин, поднявший на него меч, силою Божией поразил себя самого и умер. Обоих святых заковали и бросили в темницу, а через три дня царь обещал им почести и богатство за жертву богам. Честь твоя и богатство твоё, отвечали святые, пусть останутся с тобою на твою погибель.
Их вешали на дыбе и строгали железом, опаляя раны огнём, били камнями, но Господь ради славы имени Своего соблюдал их невредимыми, и они не чувствовали боли. Привязали их за ноги к диким коням, но кони, повлачив святых, точно ехавших в колеснице и славивших Господа, внезапно стали, и мученики поднялись здоровыми. После новых истязаний их затворили в темнице, где они провели три года.
Затем три дня разжигали каменную народную баню и заключили в неё святых. Но по молитве их баня расселась, и забил в ней ключ воды, подававший им прохладу. Отворив на третий день двери, сторожа увидели мучеников ходящими невредимо и поющими хвалу Богу. Пришёл убедиться и сам царь, и святые сказали ему: вот мы во всех муках явились победителями, а ты побеждён и посрамлён.
Тогда, как некогда Навуходоносор, Диоклетиан велел устроить громадную печь на железных столбах и раскалить её, чтобы сжечь не только двоих, но и всех христиан, каких найдёт. Христиане же не стали ждать. Сами, с жёнами и детьми, пошли они к печи, восклицая: мы христиане и почитаем единого Бога! Первыми вошли в огонь Аникита и Фотий, а за ними всё множество, с воздетыми руками молясь из пламени: благодарим Тебя, Отче всесильный, что верою в Единородного Сына Твоего собрал нас к мученическому венцу, приими души наши в вечный покой. В этой молитве почили они о Господе. Святые же Аникита и Фотий пробыли в печи живыми три часа и, помолившись, предали души в руки Божии. Когда тела их извлекли, увидели, что огонь настолько не коснулся их, что целы были и самые волосы, и многие из язычников уверовали во Христа.
Евангельские чтения
Избрание двенадцати апостолов
В то время взошел Иисус на гору и позвал к Себе, кого Сам хотел; и пришли к Нему. И поставил из них двенадцать, чтобы с Ним были, и чтобы посылать их на проповедь, и чтобы они имели власть исцелять от болезней и изгонять бесов: поставил Симона, нарекши ему имя Петр, Иакова Зеведеева и Иоанна, брата Иакова, нарекши им имена Воанергес, то есть «сыны громовы», Андрея, Филиппа, Варфоломея, Матфея, Фому, Иакова Алфеева, Фаддея, Симона Кананита и Иуду Искариотского, который и предал Его.