Святитель Тихон, в миру Тимофей, родился в сельце Короцке, у бедного дьячка, и отца не помнил. В доме при матери росли четыре брата и две сестры в такой нужде, что не всегда была дневная пища. Богатый бездетный ямщик полюбил мальчика и выпросил его у матери в приёмыши, суля ему всё своё добро. Нужда заставила мать согласиться, и она уже вела Тиму за руку, когда старший брат, догнав их, стал перед нею на колени: не хочу, чтобы брат был ямщиком, лучше сам с сумою пойду по миру, а его обучим грамоте, и будет он служить Богу. Мать воротилась. А есть в доме было нечего, вспоминал святитель: бывало, весь день бороню пашню у богатого мужика, чтобы только накормил меня хлебом.

 Мать сама отвезла его в новгородское духовное училище и вскоре скончалась. Сирота добывал пропитание, нанимаясь к огородникам копать гряды. В семинарии, взятый на казённое содержание как один из лучших, жил он так: получу хлеб, половину оставлю себе, а другую продам и куплю свечу, с нею сяду за печку и читаю книжку. Дети достаточных родителей смеялись над бедняком и махали на него отопками, а он молчал. Выучившись, он сам стал учителем, греческого языка, а после риторики, и содержал на своём коште овдовевшую в нищете сестру.

 Дважды Господь стучался в его молодую жизнь. Раз на монастырской колокольне он оперся на перила, и они рухнули вниз, его же будто кто толкнул назад, и он упал к колоколам полуживым. После, глядя на разбитые вдребезги перила, он сказал товарищам: так и мне бы быть разбиту. А в тихую майскую ночь, стоя на крыльце в размышлении о вечности, он увидел, как разверзлись небеса, и такой свет, что бренным языком сказать и умом обнять нельзя. Небо вскоре стало по-прежнему, но горячее желание уединённой жизни осталось в нём навсегда.

 Он принял постриг с именем Тихон и восходил по степеням служения быстро и не ища того. Об архиерействе своём он рассказывал так. На Пасху, подойдя к жертвеннику, я сказал по обычаю: помяни мя, владыко святый. Архиерей же вместо священноархимандритства помянул нечаянно епископство моё, улыбнулся и сказал: дай Бог вам быть епископом! А в тот самый день в столице избирали архиерея и метали жребий о семи кандидатах. Смоленский владыка попросил вписать восьмым тверского ректора Тихона, и трижды метали жребий, и трижды выпадал он. Ну, знать, так Богу угодно, сказал митрополит.

 В Новгороде нового епископа встречала и родная сестра, мывшая прежде полы по богатым домам. Она не смела войти к нему в келью, и он сам отворил дверь: пожалуй, сестрица! Она вошла в слезах: я плачу от радости, братец, помните, в какой бедности мы росли, а теперь вижу вас в таком сане. Через месяц она скончалась, и святитель сам отпевал её. Открыв гроб и осенив тело, он увидел, что она будто улыбнулась ему, и стал вне себя от радости, хотя всю службу едва служил от слёз. Пришли под благословение и прежние насмешники, и он сказал им с улыбкой: вы, бывало, махали на меня отопками, а теперь будете кадить кадилами, я шутя говорю вам, братцы.

 Поставленный на воронежскую кафедру, святитель нашёл епархию запущенной и принялся за дело с изумительной ревностью. Всем клирикам, от монаха до священника, он предписал иметь у себя Новый Завет и читать его с благоговением: не читая его, писал он, невозможно знать воли Отца Небесного, а не зная, невозможно исполнять. Он открывал школы и семинарию, рассылал наставления пастырям и народу, запретил чинить духовным телесные наказания и судил, как отец, ища не кары, а исправления. Когда же в Воронеже загулял старинный бесчинный праздник ярилы, святитель сам вышел на площадь, в гущу гульбища, и обличал с такою силою, что на его глазах шалаши и лавки были разрушены и народ разошёлся. В соборном слове он умолял: пощадите души, порученные вам от Пастыреначальника. И того праздника в Воронеже больше не бывало.

 Немощь тела свела его прежде срока на покой, в Задонскую обитель, и там открылась вся мера его души. Ночи он проводил в молитве с земными поклонами, взывая: Господи, помилуй! Господи, пощади! Кормилец, помилуй! В мрачных мыслях пел со слезами: благо мне, яко смирил мя еси (Пс. 118:71). Постелью его был ковёр, набитый соломой, одеялом овчинный тулуп, а две зимы он ходил в келье в лаптях. Сундука он не имел вовсе. Утехой его был живший при келье старец Феофан, простой и неграмотный, плётший лапти. Бачка, слушай, перебивал он мрачные речи святителя, и тот слушал немудрого Феофана и утешался: люблю его за простосердечие и за то, что никогда не бывает празден.

 Смирение он добыл трудом над собою. Раз, когда одолевали его помыслы самомнения, подбежал юродивый и, ударив его по щеке, шепнул: не высокоумь. И я почувствовал, говорил святитель, что бес высокоумия отступил от меня. До кончины он платил юродивому по три копейки на день за то врачевание. В другой раз вспыльчивый барин, выйдя из себя в споре, ударил святого по щеке. Святитель упал ему в ноги: простите меня, Бога ради, что я ввёл вас в искушение. Поражённый обидчик сам пал к его ногам и с того часа стал добрым христианином. Застав же в пятницу друга своего схимонаха Митрофана за рыбной ухой с гостем, он успокоил смутившихся: садитесь, я вас знаю, любовь выше поста. И сам отведал ухи.

 Малых детей он приучал к храму ласкою. После службы они шли за ним в келью, клали поклоны и громко говорили по его наставлению: слава Тебе, Боже наш. Дети, где Бог наш? спрашивал он, и они хором отвечали: Бог наш на небеси и на земли. И каждый получал по копейке, по куску белого хлеба, а летом по яблоку. Когда же по немощи он не бывал в храме, дети, оглядевшись, уходили, и святитель говорил с улыбкой: беда, они, бедные, ходят для хлеба.

 Пенсия его почти вся переходила к нищим. Он покупал бедным шубы, хлеб и скот, ездил в остроги, выкупал должников, посылал деньги погорельцам. Двое ельчан вздумали выманить у него подаяние, сказавшись погорельцами. Святитель посмотрел им в глаза и дал денег, а они, воротившись, нашли свои дома в пламени и, покаявшись, стали с его молитвой и помощью честными людьми до гроба. На покое написал он и лучшие свои книги: «Сокровище духовное, от мира собираемое» и «Об истинном христианстве».

 За три года до кончины он молился: скажи ми, Господи, кончину мою. И на утренней заре тихий голос ответил: в день недельный. Незадолго до конца увидел он во сне высокую крутую лестницу и услышал повеление восходить. Я боялся слабости своей, рассказывал он другу, но народ, стоявший у лестницы, казалось, подсаживал меня всё выше, к самым облакам. Друг растолковал: лестница есть путь в Царство Небесное, а помогавшие те, кто пользуется твоими наставлениями и будет поминать тебя. И святитель сказал со слезами: я и сам то же думаю. Скончался он, по слову, в день воскресный, и тело его обретено было нетленным, а торжественное открытие мощей совершилось спустя десятилетия опять в день воскресный, как бы в подпись небесного обещания.