Двадцать седьмое октября приходится на самую распутицу. Снег ложится и тает, земля не держит ни колеса, ни полоза, и крестьяне сидели в эту пору как в осаде, ни в соседнее село не съездить, ни до города не добраться. Оттого весь день и глядели под ноги, стараясь вызнать по грязи то, чего никто ещё не знал: когда же наконец станет зимний путь.

 Примета дня говорила, что если на Параскеву грязь велика, то выпавший снег сразу установит зимний путь. Наблюдение это верное и совсем не таинственное. Глубоко размокшая земля промерзает вместе со всеми своими колеями и лужами, и первый же снег ложится на твёрдое, а не тонет в жиже, отчего санная дорога встаёт разом, за одну ночь.

 Вторым именем дня было Льняница, и оно объясняет, зачем в избах горел огонь допоздна. «С Парасковеи-льняницы начинают мять и трепать лён», говорит народный месяцеслов, и с этого дня стебель, вылежавший осень на стлище, шёл под мялку и под трепало, чтобы отдать наконец то единственное, ради чего его растили. Работа эта долгая и терпеливая, и присловье о ней сложено такое, что лучше не скажешь: «Мни лён доле, и волокно будет доле». Чем дольше мнёшь, тем длиннее выходит волокно, а чем длиннее волокно, тем ровнее и прочнее будет нить.

 Лучший, самый долгий и чистый лён звался перваком, и его-то и выносили на льняные смотрины. Хвалились рукодельем открыто и без ложной скромности, потому что показать было чем: по горсти вытрепанного волокна видно и терпение работницы, и её руку. Девушки старались особенно, и старались не зря. На такие смотрины приглядывались не только парни, но и матери парней, а женское приданое в те годы начиналось не с сундука, а вот с этой самой горсти. Даль записал короткую просьбу, которую в эту пору повторяли по всей России: «Матушка Параскевья, пошли женишка поскорее».

 И при всём том одна работа была нынче под запретом строгим. Прясть в пятницу не садились: «В пятницу нельзя прясть, а шить можно». Причину народ помнил твёрдую и очень простую. Нить прядут, смачивая её слюной, а в пятницу Спаситель претерпел оплевание, и потому в этот день такой работе не бывать. Ермолов, записавший это объяснение, приводит и обычную для пятницы строгость: не только не пряли и не ткали, но не стирали, не белили печь и не купали детей.

 Здесь надо сказать прямо, откуда взялась вторая половина этих запретов, та, что пугает. Народ повторял и такое: «Кто в пятницу дело начинает, у того оно будет пятиться». Присловье это безобидное и даже забавное. А вот угрозы посерьёзнее, вроде той, что у пряхи на том свете ослепнут отец с матерью, пришли не из церковного учения и не от святой Параскевы. Ермолов называет их источник поимённо: рукопись «Сон Пресвятые Богородицы» с поучением о двенадцати пятницах, писанным как бы от лица Самого Христа и обещавшим ослушникам мор, войну и голод. Рукопись эта ходила по рукам, её почитали за святыню и клали под голову роженицам, а Церковь её никогда не принимала и держала за писание отречённое. Настоящая же причина почтения к пятнице другая и она весома без всякого стращания. Пятница есть день Распятия и день постный, и всё, что в этот день не делается, не делается ради Креста, а не ради страха.

 О погоде примечали немного, потому что примечать было почти нечего. Считалось, что грязь на Параскеву обещает раннюю и крепкую зимнюю дорогу, а совсем сухой день в эту пору сулит, наоборот, долгое бездорожье и позднее сноровистое замерзание, когда сани уже готовы, а ехать на них некуда.

  Трапеза этого дня стоит особняком среди всего октября, потому что её готовили не для сытости, а для благодарения. Свод говорит о ней коротко и ясно: варили кашу из пшена нового урожая, заправляли свежим льняным маслом и садились за неё всей семьёй. Обе составные части были в доме новые. Пшено шло от первого обмолота проса, масло от первого битья льняного семени, и обе новины сходились на столе в один день, оттого и трапеза выходила праздничной, оставаясь при этом совершенно постной. Масло тут не случайное: в северной и средней полосе России постным маслом звалось именно льняное, и Ковалёв не зря отводит ему в народном столе роль огромную, ибо посты занимали чуть не половину года.

 От прежних наших каш эта отличается всем, кроме зерна. Похлёбкин делит русские каши на три вида по густоте, и три эти вида у нас разошлись по трём дням: кулеш семнадцатого октября был кашицей, жидкой полевой похлёбкой, которую хлебают ложкой на ходу, сентябрьская пшённая каша варилась на молоке, была скоромной и вязкой, а масло в неё наливали в лунку и не размешивали вовсе. Нынешняя же каша третьего вида, крутая и рассыпчатая, зерно к зерну, и масло в неё вмешивают до последней крупинки, чтобы новина разошлась по всей чаше. Вся её честь в этом: не в жире, не в наваре, а в том, что она первая.

 На всякий день. Пшённая каша с новым льняным маслом

 Пшено перебрать и промыть, залить обильным подсоленным кипятком и дать покипеть ключом недолго, покуда вода не помутнеет. Слить её вместе со всей поднявшейся слизью, от которой каша делается вязкой, крупу вернуть в горшок и долить свежего кипятку вровень с пальцем над зерном. Посолить и держать на малом жару, не мешая, покуда вода не уйдёт с виду. Тогда снять, накрыть и укутать в тёплое на полчаса, чтобы каша дошла паром и стала рассыпчатой. Готовую заправить свежим льняным маслом и размешать разом, чтобы каждое зерно взяло его. На стакан пшена идёт стакан с четвертью воды и три ложки масла.

  В этот день всякий, кто выходил со двора, возвращался с грязью по колено. У порога стояла лохань, у лохани лежала ветошка, и первое, что делал человек, войдя в дом, это отмывал ноги. Работа привычная и невесёлая, и повторять её приходилось по два и по три раза на дню, потому что дорога до самой зимы оставалась одна и та же.

 «Омытому нужно только ноги умыть, потому что чист весь» (Ин. 13:10).

 Сказано это было в четверг вечером, накануне той самой пятницы, ради которой русские хозяйки откладывали веретено. Христос встал из-за вечери, снял с Себя верхнюю одежду, препоясался полотенцем и стал умывать ноги ученикам. Пётр не дал, потому что не мог перенести, что Учитель стоит перед ним на коленях с лоханью. Тогда и было ему отвечено, что омытому довольно омыть ноги. Апостолы были уже чисты, и Христос это сказал вслух. Но они шли по дороге, а дорога в Палестине пылит и марает не хуже нашей осенней грязи, и потому одному омовению нужно было маленькое ежедневное продолжение.

 Так живёт и всякий из нас. Человек, однажды омытый в купели, ходит потом по обыкновенной земле, где пыльно, скользко и грязно, и к вечеру на нём эта земля видна. Не надо от этого приходить в отчаяние и не надо начинать всё сначала, будто и не было ничего. Надо подойти к Тому, Кто уже встал перед тобою с полотенцем, и позволить умыть себе ноги. Народ, который к чистоте относился без всякой сентиментальности, сказал об этом коротко: «К чистому поганое не пристанет». Пристаёт ко всякому, но держится только там, где ему рады.

 Вот и первинка Параскевина дня. Она не в новом зерне и не в новом масле, хотя и они хороши, а в том, что в самую грязную пору года человеку дают начать с чистого. Дорога до самой зимы будет мокрой, и ноги на ней будут мараться каждый день, а чистым делает не сухая дорога, а Тот, Кто ради этого стал на колени.

 Преподо́бная ма́ти Параске́во, научи́ нас чистоте́ се́рдца посреди́ су́еты и непого́ды, испроси́ у Го́спода нам терпе́ния в труде́ и благода́рности за вся́кий пе́рвый плод. Моли́ Бо́га о нас.