Филимонов день, Калинники
На Филимона печь топи, стужу гони (народный месяцеслов).
Морозы взяли самый накал. Утром из трубы дым идёт столбом и стоит выше леса, стены к рассвету выстывают так, что бревно у пола обрастает изнутри белым, а вода в сенях к утру берётся коркой. Дело нынче одно, и оно простое: топить. Печь топят с раннего утра и не жалеют дров, потому что выстуженную избу за один раз не нагреть, а протопленная держит тепло сутки. «На Филимона печь топи, стужу гони», говорили в народе, и в этих словах весь день.
Двадцать седьмое декабря звали Филимоновым днём, а ещё Калинниками. Чтится нынче сразу семеро мучеников из двух разных времён и стран: Фирс, Левкий и Каллиник, пострадавшие в Кесарии при Декии, и Филимон, Аполлоний, Ариан и Феотих, пострадавшие в Египте при Диоклитиане. Тут надо оговорить сразу, что нынешний Филимон не тот, которого мы поминали пятого числа: тот был апостолом от семидесяти, и к нему писал апостол Павел, а этот жил двумя веками позже и был городским музыкантом, флейтистом.
С флейтиста этого и начинается вся история дня, и лучше её в декабре нет. Один человек испугался мучений и нанял другого пойти вместо себя, отдав ему свою одежду и четыре золотые монеты. Тот согласился, надел чужое платье, закрыл лицо и пошёл. А дальше случилось то, чего не ждал никто.
Стол в этот день не праздничный и не хитрый, потому что до Рождества полторы недели и пост в самой строгой поре. В печь, вытопленную с утра, ставят горшок с гороховой мукой, и к вечеру в нём оказывается вещь, которую едят не ложкой, а ножом.
А в житии осталось то, ради чего стоит дочитать день до конца. Флейтист, надев чужую одежду, вдруг оказался самим собой, а тот, кто под этой одеждой прятался, потом сказал, что виноват не в том, что другой явился в его платье, а в том, что сам он скрылся под чужим. Как же вышло, что подмена обернулась не обманом, а узнаванием?
Свод нынешнего дня короток, и это само по себе примета: в самые морозные числа декабря народу было не до обычаев, а надо было топить, кормить скотину и не выстудить избу. Оттого и присловье одно, и оно про дело: «На Филимона печь топи, стужу гони».
Печь в русском доме была не только очагом, но и мерой всего. Топили её с раннего утра, потому что за ночь изба выстывала, и первым делом хозяйка выгребала золу, закладывала дрова колодцем и растапливала лучиной с берестой. Пока горит, ничего в печь не ставят, а как дрова прогорят и останутся угли, начинается вся дневная стряпня разом: сперва то, что печётся, потом то, что варится, потом то, что должно томиться долго. Печь остывает медленно, и в этом вся её мудрость: жар в ней убывает по часам, и хозяйка ставит блюдо в тот час, какой этому блюду впору. В выстуженный дом печь возвращает тепло не сразу, а к вечеру, и оттого протопить надо было с утра и не жалея.
Второе имя дня, Калинники, свод объясняет сам и объясняет честно, оговариваясь, что это лишь предположение. Мучеником нынешнего дня был Каллиник, и созвучие его имени со словами накалить и закалить пришлось как раз к поре, когда мороз стоит на накале. Случай такого созвучия у нас в проекте уже пятый, и все они одного склада: народ, не зная греческого, слышал в чужом имени своё слово и по нему называл день. Ошибки в этом нет никакой, покуда помним, что имя святому дано не от русского мороза, а сам он к морозу отношения не имеет.
Была у дня и своя пугалка, самая пустая за весь месяц. Говорили, что в эту морозную пору выходят ехидны и кикиморы, жалятся у оконниц, а нетопыри ухают и белесоватые глазницы пучат. Ни средства против них, ни действия при этом свод не называет, и разбирать тут нечего: за окном в стужу и вправду мерещится всякое, потому что стекло звенит, наледь трещит, ветер посвистывает в щелях, а темно с четвёртого часа. Народ дал этому имена, и от имён оно ничем не стало.
О погоде судили по птицам, и судили верно. Если вороны раскаркались всей стаей, а гуси хлопают крыльями и поджимают под себя одну ногу, жди сильных морозов. Гусь поджимает лапу не от предчувствия, а потому, что ей холодно, и держит её в пуху по очереди, и человек, глядя на птицу, читал не будущее, а нынешний воздух, только читал раньше, чем чувствовал сам.
Печь вытоплена с утра, и в неё есть что поставить. Гороховая мука была на Руси вещью обыкновенной, её мололи из сушёного гороха на тех же жерновах, что и хлебную, и шла она в дело широко. Ковалёв, разбирая старые монастырские и городские росписи, перечисляет, чего только не делали с горохом в пост: варили целиком, нешелушёным, и звали его зобанцем, шелушёный протирали и ели вместе с отваром, как суп, и звали хлебанцем, пекли с ним пироги, а из муки его делали лапшу гороховую с перцем. И в той же росписи, среди постных блюд Страстной недели, гороховые кушанья стоят рядом с капустой, грибами и репой, то есть в самом сердце строгого стола.
Кисель из этой муки есть вещь, которую нынешний человек и киселём-то не назовёт. Он не пьётся и не хлебается, а стынет в плошке до плотности, режется ножом на ломти и подаётся холодным, политым постным маслом и посыпанным жареным луком. Варить его просто, но требует терпения и рук: муку разводят холодной водой, вливают в кипяток тонкой струёй и мешают, не отходя, покуда не загустеет, а после томят в остывающей печи. Ошибиться легко: недомешал, и пойдут комки, передержал на большом жару, и пригорит ко дну.
И вот что тут сходится с нынешним днём. Кисель этот сам по себе беден до крайности: мука да вода, ни сдобы, ни сладости, ни даже соли иногда. Но постным столом он был любим, потому что сытен, дёшев, долго держится и не приедается. Русский пост вообще держался на таких вещах, простых до последней степени, и умел из ничего сделать еду, которой хватало на день работы в мороз.
Кисель гороховый
Взять стакан гороховой муки, а если её нет, смолоть сушёный горох и просеять сквозь частое сито. Развести муку в стакане холодной воды до полной гладкости, чтобы не осталось ни одного комка, и дать постоять четверть часа. Вскипятить в чугунке три стакана воды с солью, убавить жар и вливать разведённую муку тонкой струёй, всё время мешая мутовкой в одну сторону. Мешать, не отходя, покуда не загустеет так, что след от мутовки станет держаться. Поставить чугунок в остывающую печь или на самый малый жар и томить полчаса, чтобы ушёл сырой мучной дух. Готовое вылить в широкую плошку или на смоченную водой доску слоем в два пальца, разровнять ножом и вынести на холод застывать на два-три часа. Застывший кисель разрезать ножом на ломти, разложить по мискам, полить постным маслом и посыпать луком, поджаренным в масле до золота. Едят его холодным, с ржаным хлебом.
Одежду надевают, чтобы её видели. По одежде узнают чин, достаток, ремесло и то, откуда человек родом, и оттого спрятаться в чужой одежде проще всего: сменил платье и стал другим.
«Мы не можем не говорить того, что видели и слышали» (Деян. 4:20).
Аполлоний был церковным чтецом, то есть человеком при храме, и, когда правитель разложил перед схваченными орудия пытки, он испугался. В нём боролись два страха: страшно было идти на муки и страшно было отречься и погубить душу. И он придумал третье. Рядом стоял городской флейтист Филимон, язычник, и Аполлоний подозвал его, предложил четыре золотые монеты и попросил надеть его одежду, закрыть лицо и принести жертву вместо него. Расчёт был точный: жертву принесут за Аполлония, все увидят, что чтец покорился, а сам он не отречётся ни словом.
Филимон согласился и пошёл. И по дороге к жертвеннику, в чужой одежде, за чужие деньги, ради чужого обмана, он вдруг понял, кто он такой. Перед правителем он сказал: не принесу, я христианин. Правитель не узнал его и велел позвать флейтиста Филимона, чтобы тот игрой смягчил упрямца, а Филимона искали и не нашли, потому что он стоял тут же. Выдал его родной брат, сказав: вот он перед вами.
А после, когда всё открылось, привели и Аполлония, и он сказал слова, ради которых стоит помнить этот день. Он ответил правителю, что виноват не в том, что Филимон явился в его одежде, а в том, что сам он скрылся под чужой.
«Знают сватью и в старом платье» (В. И. Даль). Тут и всё дело. Своего узнают не по платью, и Филимона узнал собственный брат, хотя лицо было закрыто. Не думай, читающий, что тебя не видно за той одеждой, которую ты надел, чтобы не отвечать: за должностью, за занятостью, за тем, что «я человек маленький». Тебя узнают. И не бойся, что ты пришёл к делу не тем человеком, каким следовало: Филимон пришёл к жертвеннику наёмным обманщиком, а дошёл христианином.
Вот и подмена Филимонова дня: один надел чужое и стал собой, другой спрятался в своё и себя потерял, а нашёл после, когда назвался.
Святи́и му́ченицы Филимо́не и Аполло́ние, вы́ поменя́лись оде́ждами, а Бог поменя́л вам сердца́: испроси́те и нам не пря́таться за чужи́м и не боя́ться назва́ться свои́м и́менем. Моли́те Бо́га о нас.
Му́ченики Филимо́н, Аполло́ний, Ариа́н и Феоти́х Антино́йские; мчч. Фирс, Ле́вкий и Каллини́к Кесари́йские
Му́ченицы Твои́, Го́споди,/ во страда́ниих свои́х венцы́ прия́ша нетле́нныя от Тебе́, Бо́га на́шего,/ иму́ще бо кре́пость Твою́, мучи́телей низложи́ша,/ сокруши́ша и де́монов немощны́я де́рзости./ Тех моли́твами/ спаси́ ду́ши на́ша.
Под нынешним числом Церковь чтит семерых мучеников из двух разных времён и стран, и свод даёт их вместе. Фирс, Левкий и Каллиник родились в Вифинии, а пострадали в Кесарии при императоре Декии, в середине третьего века. Филимон, Аполлоний, Ариан и Феотих пострадали в Египте, в городе Антиное, при Диоклитиане, полустолетием позже. Первым из семерых вышел Левкий, человек честный и учёный, который сам явился к правителю обличать его. Последним был Ариан, тот самый правитель, что казнил Филимона: ослеплённый отскочившей стрелой и исцелённый землёй с могилы мучеников, он крестился со всем домом, отпустил тридцать шесть узников, содержавшихся за Христа, и сам пошёл на смерть вместе с четырьмя воинами, старейшим из которых был Феотих.
Ключ ко всем семерым в перемене платья, и это не наша выдумка, а то, что делают они сами. Каллиник был жрецом и, уверовав, остриг волосы и бороду, снял одежды своего сана и принёс их правителю, бросив к его ногам со словами, что вместе с ними отвергает прежнее заблуждение. Фирс пришёл на суд, ещё не будучи крещён, и после мучений просил у епископа крещальной ризы, которой у него не было. Филимон надел чужую одежду обманщиком, а снял её мучеником, и, когда правитель попрекнул его тем, что он и не христианин вовсе, ибо не крещён, он вышел на середину и просил иерея крестить его, а когда никто не отозвался, сошло облако, трижды окружило его и оросило дождём. О таком у нас говорят, что знают сватью и в старом платье. На иконе слева два человека меняются одеждой у стены дома, и один из них, отдающий своё платье, отводит глаза. Справа изба, где хозяйка стоит перед устьем печи с ухватом, а на шестке ждёт своей очереди горшок.
Есть в этом дне и подробность, которую нельзя не назвать, потому что она о ремесле. Филимона весь город любил за игру и звал общей утехой, и правитель уговаривал его сыграть богам на празднике хотя бы из благодарности народу. Филимон ответил, что этот праздник напоминает ему о празднике небесном, а звуки труб будят в нём желание услышать ангельское пение. А после попросил, чтобы сгорели все его свирели и трубы, дабы не осталось памяти о прежнем его искусстве, и они сгорели на глазах у Аполлония. Он не искусство своё осудил, а то, чему оно служило.
Именины нынче у Филимона, Аполлония, Ариана, Феотиха, Фирса, Левкия и Каллиника. Имя Филимон значит любящего, Каллиник же значит доброго победителя, и русский слух услышал в нём накал и закал, отчего и назвал день Калинниками. Нынешнего Филимона не надо путать с апостолом от семидесяти Филимоном, которого мы поминали пятого декабря: тот жил при апостолах и был домовладыкой в Колоссах, а этот два века спустя играл на флейте в египетском городе. житие
Святые мученики Фирс, Левкий и Каллиник родились в Вифинской области, а воспитаны были в городе Кесарии, и пострадали за Христа в царствование императора Декия.
Один из областных правителей, по имени Кумврикий, прибыл в Кесарию и ревностно утверждал здесь идолопоклонство, принуждая к тому и всех местных жителей, одних привлекая ласкою, других устрашая угрозами. Между тем в числе кесарийских граждан был некто Левкий, человек честный, разумный, учёный и благородный. При виде совершающихся беззаконий он сильно болел душою и наконец не в силах был долее таить горевший в нём пламень ревности. Неожиданно явился он к правителю и сказал:
– Зачем, Кумврикий, вооружаешься ты, несчастный, на свою собственную душу, почитая бесчувственных и глухих идолов, и увлекаешь за собою к тому же заблуждению множество других людей?
Безумный правитель, не вынося высказываемой ему истины, пришёл в ярость и тотчас, без всякого допроса, велел подвергнуть Левкия биению. Но Левкий, добровольно принимая мучения, благодарил Бога и тем привёл мучителя в ещё большую ярость, за что и был истязуем до тех пор, пока не обессилели бившие. Тело его изнемогло, и он молился о полном освобождении от тела, желая преставиться ко Господу. Правитель велел вывести его за город и отсечь ему голову. Когда мучители вели святого на казнь, он шёл без всякого страха и смущения, весь сияя радостью, как будто его вели не на казнь, а на венчание.
Слух о жестокости Кумврикия скоро распространился, и христиане стали скрываться. Но блаженный Фирс, хотя он и не был ещё крещён, а только состоял в числе оглашенных, вооружился ревностью и сам явился к мучителю. Он спросил его сперва, можно ли перед судьями говорить, что хочешь, и, получив ответ, что свобода эта не отнималась ни у кого, сказал:
– Что же можно сказать полезнее того, что полезно для души? И вот, я вижу, что ты многих утесняешь и лишаешь спасения, отвлекая их от истинной веры.
Мучитель велел бить его кулаками, привязать к рукам и ногам ремни и тянуть в разные стороны, так что члены выходили из суставов, а после выколоть ему гвоздями глаза и растопить олово. Но принесённое в котле олово мгновенно разлилось потоком, обожгло стоявших вокруг язычников, а святой встал невредимым, и глаза его снова стали видеть. При виде сего чуда все пришли в ужас, и сам правитель был изумлён, однако пребыл в ослеплении ума и, назвав мученика волхвом, подверг его ещё большим мучениям, а после велел бросить в темницу.
Между тем святой в темнице усердно молился, чтобы Бог сподобил его святого крещения. И внезапно ночью узы его развязались и темничные двери открылись сами собою. Выйдя, святой отправился к епископу кесарийскому, скрывавшемуся тогда от гонения. Епископ, увидев мученика, пал к его ногам, но мученик, поднимая его и сам припадая к его ногам, говорил:
– Не делай сего, честнейший отче! Не предвосхищай поклонения, которое должен воздать тебе я, ибо не благословить пришёл я, а принять благословение. Затем я и пришёл сюда, чтобы облечься в ризу нетления, возродившись водою и Духом, ибо я ещё не сподобился святого крещения.
Епископ тотчас крестил Фирса, и тот, выйдя из купели, просил, чтобы Бог сподобил его и крещения страданием. Потом, простившись с епископом, он возвратился в темницу, и ему предшествовал чудесный свет.
Был при том правителе жрец по имени Каллиник. Однажды, когда мучения Фирса не привели ни к чему, он пришёл к правителю и хитроумно посмеялся над ним, сказав, что человек этот одним словом низверг и Зевса, и Аполлона, и самого Геркулеса, и что надо бы упросить богов помочь друг другу, ибо они, как видно, спят крепким сном. Правитель, не поняв насмешки, велел ему идти и умолять богов одному. Тогда Каллиник прибавил:
– Но я думаю, что велика сила Бога, низвергшего их, и боюсь, что наши боги не в силах будут помочь даже и себе самим.
Тут правитель понял наконец смысл его слов и спросил, ужели и он обольщён. Каллиник же, не желая ни продолжать разговор, ни скрывать долее свою веру, тотчас отправился домой, остриг волосы на голове и бороду, снял одежды своего сана и, принеся всё это к правителю, бросил к его ногам.
– Возьми, правитель, мои волосы и одежды, осквернённые смрадом и дымом жертв, – сказал он. – Вместе с ними я отвергаю своё прежнее заблуждение и начинаю новую жизнь, ибо я уже христианин.
И был он усечён мечом, а святой Фирс кончил свой подвиг так. Его положили в деревянный ящик и хотели распилить вместе с ящиком, но пила сделалась в руках мучителей необычайно тяжёлою, так что они едва могли её водить, а на дереве была так легка, что не оставалось даже следа от её зубьев. Долго, до пота трудились мучители и ничего не добились, наконец ящик внезапно открылся, и святой вышел из него со светлым лицом, и никто не смел коснуться его. И был слышен глас свыше, призывавший мученика к небесной награде, и, осенив себя крестным знамением, Фирс предал душу свою Богу.
По прошествии многих лет воцарился Диоклитиан, и опять повсюду разослан был указ о поклонении идолам. В то время в Фиваиде правителем был некто Арриан. Пребывая в городе Антиное, он схватил двух знатных христиан, Аскалона и Леонида, и предал их смерти, а затем велел схватить всех бывших там христиан и, разложив перед ними орудия пытки, сказал:
– Вот, двоякая участь ожидает вас: принесите жертвы богам, и тогда вы останетесь целыми и свободными, если же откажетесь, то будете преданы на мучения и даже на смерть.
Тотчас тридцать семь мужей, смело и единодушно выступив вперёд, изъявили готовность скорее умереть. Но один из них, по имени Аполлоний, церковный чтец, от вида многоразличных мучений пришёл в ужас и то трепетал при мысли о предстоящих муках, то боялся погубить свою душу, отпадши от Христа. Он стал раздумывать, как бы ему избегнуть и жертвы идолам, и лютых мучений.
В то время около него стоял один язычник, по имени Филимон, служивший музыкантом у правителя. Заметив его, Аполлоний подозвал его к себе и пообещал ему четыре золотые монеты, если он под видом его, Аполлония, принесёт жертвы, прикрывшись его одеждою, чтобы не быть узнанным. Филимон согласился, оделся в одежду Аполлония и, прикрыв лицо, пошёл к жертвеннику.
Но Бог, дивно промышляющий о спасении всех людей, восхотел привлечь к Себе через Аполлония Филимона, а через Филимона Аполлония. И когда Филимон в одежде Аполлония приближался к идольскому жертвеннику, в сердце его воссиял свет благодати Господней, и отверзлись его духовные очи к познанию истины. Осенив себя крестным знамением, как христианин, он стал перед правителем. Тот спросил окружающих, кто это, и ему ответили, что один из христиан. Правитель велел ему принести жертву, но он громогласно воскликнул:
– Не принесу! Я христианин, раб Христа, Бога Живого.
Тогда правитель велел призвать музыканта Филимона, надеясь, что тот своею игрою на флейте очарует и смягчит дух христианина. Не знал он, безумный, что перед ним и есть сам Филимон и что говорит он своим настоящим голосом, ибо ранее правитель слышал только игру его на инструментах, а теперь услыхал раздельную речь. Филимона между тем всюду искали и не нашли. Призвали брата его Феона и стали спрашивать, где он, а тот, узнав брата в чужой одежде, но не зная ничего о происшедшем, сказал:
– Вот Филимон стоит перед вами.
Правитель приказал открыть лицо стоящего и, увидев Филимона, начал громко смеяться, думая, что тот сделал это в насмешку над христианами, чтобы потешить присутствующих. Он велел ему сбросить чужую одежду и идти вместе с ним к жертвеннику. Но Филимон объявил, что он действительно христианин, и стал смеяться над языческими богами. Судья, чрезвычайно удивившись, спросил, правда ли то, что он делает и говорит, или это придумано в насмешку.
– Клянусь не римским благополучием, а своим собственным спасением и Владыкою моим Царём Христом, – отвечал Филимон, – что я не смеюсь над христианами, а заявляю о действительной перемене, происшедшей в моём сердце, и утверждаю, что за это исповедание я готов умереть не один раз, а тысячи.
Правитель пришёл в бешенство и спрашивал окружающих, убить ли Филимона немедленно или дать ему время на раскаяние. Народ же, любивший Филимона за его прекрасную игру, умолял не губить утехи всего города. Тогда правитель сказал:
– Смотри, как любит тебя народ: тебя называют общей утехою. Итак, хотя бы из благодарности за это, соверши привычное для тебя дело, принеси жертву богам, хранителям города. Вот, наступает великое празднество, на котором и тебе следует на трубах и свирелях воздать хвалу богам и усладить наш слух.
– Этот праздник ваш, – сказал Филимон, – приводит мне на память праздник, совершаемый на небе, а звуки труб возбуждают во мне желание услышать ангельские песнопения.
Тогда правитель попрекнул его тем, что он и не вполне христианин, ибо не принял по их закону крещения. Услышав это, Филимон воскликнул, что благодарен ему за напоминание, и, выйдя на средину собрания, громко просил, чтобы иерей христианский, если он есть между ними, пришёл и преподал ему святое крещение. Видя, что все одержимы страхом и никто не отваживается назваться, он с горячими слезами воззвал к Богу, чтобы Тот Сам послал ему иерея и воду. И тотчас после его молитвы спустилось сверху облако и, окружив его трижды, оросило дождём, знаменуя тем над ним святое крещение, и затем опять поднялось кверху.
Потом святой помолился о том, чтобы все его свирели и трубы, отданные им Аполлонию, когда они менялись одеждами, были сожжены, дабы не осталось никакой памяти о его суетном искусстве и никто не мог бы уже сказать: вот трубы Филимона. И огонь, сшедший с неба, зажёг и уничтожил их все на глазах у Аполлония.
Между тем приближался час страданий и для самого Аполлония, ибо брат Филимона Феон рассказал правителю, как тот обменялся одеждами. Немедленно был приведён Аполлоний, и правитель Арриан с великим гневом сказал ему:
– Что это такое, негоднейший из людей? Ты, из гордости презирая богов и законы, а по трусости уклоняясь от мучений, обменялся с ним одеждами и лишил весь город его великой утехи. Если ты боялся мук, то тебе следовало бы прийти ко мне и открыть мне свою душу.
На это Аполлоний отвечал:
– Хорошо и правильно поступаешь ты, укоряя меня, и я против этого не буду говорить ничего: я и сам считаю себя виновным, но не в том, что я сделался причиною столь великих благ для Филимона, а в том, что не себе первому исходатайствовал я эти блага, и не в том, что он явился в моей одежде, а в том, что сам я скрылся под его одеждою. Но так как оба мы волею Божиею облеклись в ризу спасения, то знай за несомненное, что ни Филимон, ни Аполлоний никогда не принесут жертвы вашим богам, и если я ранее боялся мучений, то теперь, с помощью Бога моего, явлю тем большее мужество.
Мучитель велел бить Филимона по лицу, а народ, увидя это, вознегодовал и кричал воинам, чтобы перестали. Тогда правитель сказал ему, чтобы он пожалел хотя бы народ, который терзается из-за него. Но Филимон, обратившись к народу, сказал:
– Зачем скорбите, видя, как меня бьют? Разве не били нас приближенные правителя, когда я был ещё среди вас флейтистом? Иногда они делали с нами и хуже, а вы громко смеялись: почему же не потешаетесь теперь? Но знайте, что в то время, как вы скорбите, Ангелы радуются за меня, видя меня христианином.
Мучитель велел просверлить голени обоим мученикам и влачить их по городу, а после Филимон был повешен на масличном дереве, и в него стреляли из лука. Но стрелы не касались его, а одна из них отскочила к правителю и выколола ему правый глаз. Чувствуя сильнейшую боль, он умолял мученика исцелить его, но святой отвечал:
– Сейчас я не стану исцелять тебя для того, чтобы ты не вздумал приписывать полученное тобою благодеяние волшебству. Но когда я разлучусь с телом, ибо конец мой близок, ты придёшь на мою могилу и, взяв с неё земли и приложив к глазу, призовёшь имя Христово, и тотчас он исцелится.
После того обоим мученикам отсекли головы. А правитель, глаз которого болел невыносимо, пришёл, хотя и против своего желания, к могиле святых и, взяв земли, приложил её к больному глазу со словами, что если исцелится и будет видеть, то сам исповедует, что нет иного бога, кроме Христа. И как только он сказал это, тотчас получил двоякое исцеление, глаза и души: глазом он увидел солнце, а душою узрел светлейшую солнца Правду, и пошёл, радостно восклицая:
– Я христианин!
Это он исповедал при многих свидетелях и принял святое крещение со всем своим домом, а тридцать шесть христиан, содержавшихся за Христа в узах, отпустил с миром и с честью погреб тела мучеников.
Слух о том, что Арриан из язычника сделался христианином, достиг Диоклитиана, и император послал за ним четверых воинов. Арриан упросил их позволить ему сходить ко гробу святых мучеников и, придя туда, пал ниц и умолял святых помочь ему в подвиге. И вот из гроба послышался голос Филимона:
– Мужайся, Арриан, и не бойся, ибо Сам Господь призывает тебя к Себе и готовит тебе венец мученический, и участниками в твоём подвиге ты будешь иметь тех самых четырёх воинов, которые пришли взять тебя.
Так и вышло. Приведённый к императору, Арриан отказался принести жертву перед статуей Аполлона, был ввергнут в глубокую яму, засыпан землёй и камнями, а после найден лежащим на царской постели, ибо Христос освободил его. Тогда разгневанный император велел завязать его в мех с песком и бросить в море, а четверо воинов, старейшим из которых был Феотих, явились к императору и объявили себя христианами и были брошены в море вместе с ним. Тела же их дельфины отнесли на александрийский берег, где слуги Арриана, по его завещанию, ожидали их, и все пятеро были с честью погребены вместе.
Евангельские чтения
Берегитесь закваски фарисейской
В то время вышли фарисеи, начали с Иисусом спорить и требовали от Него знамения с неба, искушая Его. И Он, глубоко вздохнув, сказал: для чего род сей требует знамения? истинно говорю вам, не дастся роду сему знамение. И, оставив их, опять вошел в лодку и отправился на ту сторону. При сем ученики Его забыли взять хлебов и кроме одного хлеба не имели с собою в лодке. А Он заповедал им, говоря: смотрите, берегитесь закваски фарисейской и закваски Иродовой. И, рассуждая между собою, говорили: это значит, что хлебов нет у нас. Иисус, уразумев, говорит им: что рассуждаете о том, что нет у вас хлебов? Еще ли не понимаете и не разумеете? еще ли окаменено у вас сердце? Имея очи, не видите? имея уши, не слышите? и не помните? Когда Я пять хлебов преломил для пяти тысяч человек, сколько полных коробов набрали вы кусков? Говорят Ему: двенадцать. А когда семь для четырех тысяч, сколько корзин набрали вы оставшихся кусков? И сказал им: как же не разумеете?