Этот день Церковь зовёт не смертью, а сном. Пресвятая Богородица после Вознесения жила в Иерусалиме, и когда пришёл срок Её земного исхода, архангел Гавриил возвестил Ей о нём заранее. По молитве Божией Матери апостолы были чудесно собраны к Её одру со всех концов земли, и Сам Христос сошёл принять душу Своей Матери. Апостол Фома, не поспевший к погребению, пришёл лишь на третий день, и, утешая его, апостолы открыли гроб: там лежали одни погребальные пелены, Пречистая с телом была взята на Небо. Оттого и имя празднику Успение, от слова уснуть: смерть не коснулась Той, что родила Жизнь.

 Народ звал праздник Большой Пречистой, в отличие от Малой, Рождества Богородицы, и справлял его всем миром и всем полем. После обедни поднимали образа и крестным ходом шли на широкую межу, где служили благодарственный молебен, величая Богородицу Госпожою полевых злаков. Жатва была кончена, и первое слово благодарности принадлежало Ей. На Большую Пречистую святили и новый хлеб. Каждый хозяин нёс в церковь свежеиспечённый каравай, и дома до его возвращения не ели ни крохи, дожидаясь свячёного куска, а остаток свячёного каравая заворачивали в чистую холстину и клали под образа, храня как святыню на случай болезни и нужды.

 К Успению дожинали последнюю полосу, и самый конец жатвы был праздником в празднике: дожинками, обжинками. Тут отдавали и долг, помянутый ещё в Ильин день: на ниве оставляли горсть несжатых колосьев и завивали их бородою, пригибая к земле рукой, обёрнутой фартуком. Бороду завивали Илье пророку, а где и Николе чудотворцу, старинным заступникам урожая: благодарили за нынешний хлеб, просили будущего и приговаривали от сердца: «Дай Бог, чтобы на другое лето был хороший урожай!» А жницы, кончив дело, катались по мягкому жниву. Спине, что кланялась полю от зари до зари целый месяц, эта простая радость была отдыхом, и говорили, что так нива возвращает жнице отданную силу.

 Последний сжатый сноп звался именинником, как звался и первый. Его наряжали в сарафан или повивали платками, с песнями несли в избу и ставили в красный угол под иконы, а в честь его правили братчины, складываясь всем миром, и во многих местах именинник стоял в углу до самого Нового года. Жали его молча, оттого звался он ещё и снопом-молчанушкой, и костромские девушки блюли это молчание строже всех: старшие стращали, что у болтуньи жених будет слепой. В Заонежье последний сноп остерегались переносить с поля на поле, чтобы не перенести с ним и полевого счастья, а где-то, распахнув окна, именинником шутя обмахивали углы, выгоняя из избы мух: сам, мол, хозяин идёт в дом.

 Чаще же дожин свершали всем миром на одном поле. В Архангельской губернии такой съезд звался выжанкой. Загодя оповещали, на чьей ниве жать, и шёл всякий желающий, охотнее всех женщины, которым выжанка сулила разом и работу, и беседу, и веселье, жали с песнями и шутками. После работы хозяин звал всех к себе, на столе царила отжинная каша, а после столованья водили хороводы. Так кончалась жатва: не вздохом, а праздником.

 И глядел этот день разом в обе стороны жизни. В Вятской губернии на Успение шли на могилы, помянуть родных, не доживших до нового хлеба, а молодёжь с этого же дня заводила осеннюю свадебную пору, и девушкам напоминали с усмешкой: «С Успения не присмотришь, зиму в девках сидеть будешь». Память и надежда садились за один стол, как испокон и водится на Руси.

 Приметы великого дня глядели далеко. Стояла во время полевого молебна тишь, ни ветра, ни дождя, вся осень обещалась ведреной и тихой. С Успения зачиналось молодое бабье лето, до Семёнова дня, и солнце, по слову месяцеслова, засыпается: позже встаёт и раньше ложится. По молодому бабьему лету читали старое. Молодое ведрено, жди на старое ненастья, а раскинется в эти дни радуга, осень будет затяжной и тёплой. Помнил день и сроки: «Озимь сей за три дня до Успенья и три после Успенья», а хозяйкам своё: «На Успенье огурцы солить, на Сергия капусту рубить», и кадки, начатые ещё с Евдокимова дня, теперь ставились главные.

  Две недели поста кончались, и разговение входило в дом вместе со свячёным караваем. Первым кусом Успения был ломоть освящённого нового хлеба, и лишь за ним раскрывался весь стол. А стол дожинок был щедр: пироги из свежего умолота, щи, печёное, всё, по чему стосковались за пост, ведь про постную долю недаром вздыхали: «Горе наше, что без масла каша». Одна оговорка блюлась твёрдо: придись Успение на среду или пятницу, разговлялись рыбою, а мясное ждало завтрашнего дня.

 Царицей же стола ставили отжинную кашу, ту самую, что венчала выжанки. С постной новиной Миронова дня её роднило лишь зерно: та была тихой пробой первого умолота, а эта, из ячневой ли крупы, из пшена ли, варилась пиром, на молоке, в большом горшке на всю толоку, и масла в неё не жалели, тут-то и приходило время другому слову: «Кашу маслом не испортишь». Ели её горкой, с ямкой топлёного масла посередине, под песни и здравицы, и была она вкусом самой завершённой жатвы.

 На разговение, на Успение. Каша отжинная с маслом и молоком:

 Ячневую крупу крупного толчения или пшено, два стакана, промыть. Вскипятить в чугунке или горшке два стакана воды с двумя стаканами молока и щепотью соли, всыпать крупу, дать вскипеть и убрать в протопленную печь или в духовку на малый жар упревать час-полтора, не мешая. Готовую кашу выложить горкой на блюдо, продавить ложкой ямку и положить в неё добрый кусок топлёного или свежего коровьего масла, чтобы таяло и стекало по бокам, а к столу подать ещё молока, кто любит забелить. Придись же праздник на среду или пятницу, сварить кашу на воде с постным маслом, а разговеться рыбой: мясному черёд назавтра.

  Владычица неба и земли оставила завещание, и всё Её земное имение уместилось в одну строку. Две одежды двум бедным вдовицам, что служили Ей при доме. Больше не нашлось ничего: ни припрятанного на чёрный день, ни отложенного детям, ни того, что жалко отдать. У Матери Царя царствующих не было имущества, и потому уход Её был лёгок, как сон, а не как отрывание.

 «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе. Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф. 6:19–21). Господь говорит это не про кошелёк, а про сердце: оно всегда живёт там, где лежит нажитое. Потому и умирать человеку тяжело ровно настолько, насколько многим он оброс: всякая вещь, за которую держишься, держит и тебя, и в час исхода все они тянут назад, как подол, зацепившийся за сучок.

 Мы это знаем и без проповеди. Всякий видел, как долго и трудно уходит тот, у кого дом полон, счета не закрыты и наследники ссорятся уже в сенях. И всякий видел другое: старушку, у которой из имущества иконка да чистая рубаха, приготовленная загодя, и она прощается со всеми, благодарит и отходит тихо, будто её позвали, и она рада, что зовут. Не в бедности тут дело, а в том, куда сложено сердце.

 Вот и наследство Успенского дня. Переложи нынче хоть одну ценность с земной полки на небесную, а сделать это проще, чем кажется. Отдай то, что давно лежит без дела, и не жди благодарности. Прости долг, который всё равно не вернут. Помолись о том, кто тебе неприятен. Каждое такое дело переносит на небо малую долю твоего сокровища, а следом потихоньку переселяется и сердце.

 Пресвята́я Богоро́дице, научи́ нас собира́ть сокро́вище там, где Ты ны́не пребыва́ешь, и в час исхо́да не держа́ться за земно́е. Пресвята́я Богоро́дице, спаси́ нас.