Третий Спас, Ореховый Спас, Хлебный Спас, Спас на полотне
Третий Спас хлеба припас (народный месяцеслов)
Вчера жатва кончилась дожинками и свячёным караваем, а нынче август отдаёт последнее и закрывает свою спасовскую лестницу. Двадцать девятое августа несёт разом четыре имени, и первое из них церковное: Третий Спас, праздник первой на свете иконы, которую написал не человек.
Как это вышло и почему живописец, посланный за ликом Спасителя, вернулся ни с чем, а с полотном, расскажет слово о празднике. А народное имя Спаса на полотне повело за собой целую ярмарку: отчего в этот день торговали холстами и почему праздник держался больше женщинами, поведают традиции.
Второе имя дал лес. К Третьему Спасу поспевал лесной орех, и по орешникам шли с кузовами, а лещина загадывала свои загадки. Третье имя было самое сытное, хлебное: жатва завершалась вовсе, довершался и озимый сев. Как провожали последнюю горсть зерна и что за пирог ждал засевальщика на меже, тоже расскажут традиции.
Стол праздника нёс двух героев сразу. Каравай нового умолота, венчавший хлебный год, и калёный орех, под который щёлкали весь вечер на завалинках: о них и о том, как мёд Первого Спаса встретился с орехом Третьего, расскажет трапеза.
Духовное же слово поведёт речь о лампаде, которую замуровали в стене и забыли на века, а она горела.
Первую икону написал не человек. Едесский царь Авгарь, страдавший проказой, послал ко Христу живописца Ананию: пусть хотя бы напишет Его лик, если Сам Господь не придёт. У Анании ничего не выходило, и тогда Спаситель умыл лицо, отёр его убрусом, полотенцем, и на полотне отпечатлелся Его Лик. Авгарь, приняв нерукотворный образ, пал перед ним с молитвой и тотчас получил облегчение, а полное исцеление принял позже от апостола Фаддея. Память перенесения этого образа Церковь и празднует в этот день.
Народ звал день Третьим Спасом, и старая лестница трёх Спасов, помянутая ещё на Медовый, доводила здесь счёт до конца: третьему в ней достались холсты на зелёных горах. И лестница упиралась в самую что ни на есть землю. В селе Зелёные Горы Нижегородского уезда в эту пору открывалась ярмарка, куда свозили полотна со всей округи. Оттого звали Спас и Полотняным, Холщовым, Спасом на полотне. В честь образа, отпечатлевшегося на убрусе, торговали в этот день холстами, и то, что было под рукой у каждой хозяйки, роднилось с величайшей святыней. Праздник считался полупраздником и держался больше женщинами: у них и холсты, у них и орехи.
К Третьему Спасу в средней России поспевал лесной орех, и начинался его сбор и заготовка на зиму. По орешникам шли девушки и женщины с кузовами, и лещина загадывала им свои загадки: «Вишу высоко, падаю низко, снаружи горько, а внутри сладко», а про самый орешек говорили: «Маленький мужичок, костяная шубка». Брали орех спелый, что сам идёт из плюски, бурой своей обёртки-шубки, и несли домой, к общему столу, как всякий лесной дар. А змеиный народ, что с Матфеева дня тянулся к зимовьям, нынче, считалось, уходил в норы до самой весны.
Третье имя дня было самое сытное, Хлебный Спас. Жатва завершалась вовсе, и довершался озимый сев, растянувшийся на три дня по обе стороны Успения. Засев провожали как святое дело. Семья молилась, жена выносила мужу хлеб-соль, на телегу клали три снопа, а поверх них мешки с семенной рожью. На поле засевальщика встречали ребятишки с пирогом, начинённым гречневой кашей, и когда последняя горсть зерна ложилась в землю, пирог и кашу съедали всей семьёй тут же, на меже: сев кончен, круг замкнулся, хлеб пошёл к хлебу. Старики же поминали, что в прежние годы отсевались и раньше, к Преображению, а к Успению весь хлеб уже стоял на гумне.
Приметы дня продолжали Михеевы. Журавлиную примету Тиховея Спас уточнял по-своему: отлетит журавль к Третьему Спасу, на Покров будет морозно. А по орехам в смоленских краях загадывали наперёд с крестьянской трезвостью: слишком много орехов, год будет худой, лес балует, когда поле скупится.
Хлебному Спасу и стол полагался хлебный, и вставал на него большой квасной каравай нового умолота. Это не будничный подовый хлеб Антониева дня и не колобки-первинки Ильина: теми хлебный год начинали, этим венчали. Каравай заводили с вечера на квасной гуще, живом остатке со дна квасной кадки, муку брали лучшую, нового умолота, пшеничную пополам с ржаной, и выхаживали тесто до пышного, а пекли высоким, крутобоким, на капустном листе, чтобы низ дышал. Вчерашний свячёный каравай был у праздника зачином, нынешний становился венцом, и резал его сам хозяин, оделяя домашних по старшинству. Вернулось на стол и скоромное: мясному, что вчера ждало своего часа по уставу, нынче был законный черёд.
А сладкую половину праздника держал орех. Первую пробу калили: лещину в скорлупе сушили и прожаривали в лёгком печном духу, покуда ядро не зарумянится и не станет хрустким, и щёлканье калёных орехов стояло вечером по всем завалинкам. Кто хотел удружить детям, тот толок ядра с мёдом: мёд Первого Спаса встречался тут с орехом Третьего, и в одной мисе сходился весь спасовский август. Знал орех и старинную роскошь: на ореховом масле, поминает Домострой, жарили в постные дни пирожки да оладьи, но то было масло монастырское да боярское, а по избам своим орехом хрустели просто, из горсти.
На всякий день, к Хлебному Спасу. Каравай квасной нового умолота
С вечера взять стакан квасной гущи со дна кадки, а нет её, развести закваску или дрожжи стаканом кваса, добавить стакан тёплой воды, ложку мёда и три стакана муки, размешать опару и оставить в тепле на ночь. Утром подсыпать ещё три-четыре стакана муки, пшеничной пополам с ржаной, всыпать ложку соли, вымесить крутое гладкое тесто и дать ему подойти вдвое. Скатать высокий круглый каравай, посадить на капустный лист или на присыпанный мукой под, дать расстояться с полчаса, огладить верх мокрой рукой и печь в протопленной печи или в духовке на среднем жару около часа, покуда низ не станет звонким на постук. Готовый каравай укрыть полотенцем и дать отдохнуть, а резать тёплым, начиная с горбушки, и первый ломоть хозяину.
По-праздничному, на Ореховый Спас. Орехи калёные, и с мёдом
Спелую лещину освободить от плюсок, рассыпать в один слой и подсушить день-другой в тепле. Калить в скорлупе: высыпать орехи на сухой противень или сковороду и держать в печи или духовке на среднем жару с четверть часа, встряхивая, покуда скорлупа не потемнеет, а ядро не станет хрустким и румяным, остудить и щёлкать хоть весь вечер. А на сласть ядра калёных орехов очистить, потолочь крупно в ступке и смешать с мёдом до густоты, чтобы ложка стояла, подавать к чаю и к караваю: в этой мисе Медовый Спас здоровается с Ореховым.
Когда правнук Авгаря отступил от Христа и захотел сбросить нерукотворный образ со стены, епископ Едесский сделал странное. Он не унёс святыню и не спрятал её в тайнике, а пришёл ночью к воротам, затеплил перед Ликом лампаду с елеем, заложил нишу глиняной доской и кирпичами, покрыл мелом и сравнял со стеною. Образ стал невидим, гроза миновала, а потом истёрлась и самая память о месте. Прошли века. И когда осаждённому городу открыли, где искать, епископ раскопал кладку и нашёл всё целым: и образ, и лампаду, которая горела и была полна елея.
«Светильник её не гаснет и ночью» (Притч. 31:18). Так сказано о жене доброй, но верно и о всяком огне, затепленном для Бога: он не зависит ни от кирпичей, ни от забвения, ни от прошедших лет. Человек прячет, замуровывает, забывает, а огонь идёт своим чередом, потому что горит не нашим елеем.
Такая замурованная лампада есть почти у каждого. Детская молитва, которой учила бабушка и которую помнишь до сих пор. Крестик, надетый в младенчестве и снятый где-то по дороге. Вера, обещанная себе в тяжёлый час и заложенная потом житейскими кирпичами: работой, спешкой, обидами, стыдом. Нам кажется, что там давно темно и мертво, и потому мы не разбираем эту кладку годами. А там сияет...
Вот и огонёк Третьего Спаса. Раскопай нынче свою замурованную нишу. Вернись к молитве, оставленной когда-то, зайди в храм, из которого ушёл, скажи Богу первое, что скажется, хоть неумело. Ты найдёшь не остывшую золу, а живой огонь и елея довольно: Он берёг его всё это время, дожидаясь, когда ты придёшь и разберёшь стену.
Го́споди Иису́се Христе́, Ты сохрани́л огнь под кла́дкою веко́в, сохрани́ и в нас затепле́нное для Тебе́, да не пога́снет оно́ под забо́тами на́шими. Го́споди, поми́луй нас.
Перенесе́ние Нерукотво́рного О́браза Го́спода Иису́са Христа́
Пречи́стому Твоему́ о́бразу покланя́емся, Благи́й,/ прося́ще проще́ния прегреше́ний на́ших, Христе́ Бо́же:/ во́лею бо благоволи́л еси́ пло́тию взы́ти на крест,/ да изба́виши, я́же созда́л еси́, от рабо́ты вра́жия./ Тем благода́рственно вопие́м Ти:/ ра́дости испо́лнил еси́ вся, Спа́се наш,/ прише́дый спасти́ мир.
Третий Спас стоит на празднике первой иконы. Это Нерукотворный Образ, который Господь дал миру Сам, умыв лицо и отерев его убрусом, и который был перенесён из Едессы в Царьград. Кондак называет чудо точным оксюмороном: образ неписанный и богописанный, его не писала ничья кисть, писал Сам Бог. Молятся перед Нерукотворным Спасом об исцелении недугов, по Авгареву первому чуду, а иконописцы чтут этот образ началом и оправданием всего своего дела.
День вышел рукодельный до последней нитки: на зелёных горах белеют торговые холсты, в печи встал каравай нового умолота, в кузовах щёлкает орех, и над всем этим многорукодельем Церковь поднимает единственное на свете нерукотворное. Живописец Анания с камня всматривался в лицо Спасителя и не мог его взять кистью: Господь изменял лицо Своё славою, недоступной руке человеческой, а потом дал образ даром, отпечатав на полотне. Предел наших рук и есть начало Его дара. Едесский князь понял это первым и написал над воротами города золотом: Христе Боже! Всякий уповающий на Тебя не постыдится. Апостол позже впишет то же слово в Писание: всякий, верующий в Него, не постыдится (Рим. 10:11). Князь опередил книгу, потому что раньше многих поверил Лицу. Клейма нашей иконы держат две белизны. На житийном ночная стена Едессы: епископ раскрыл замурованную нишу, в ней целым огнём горит лампада, затеплённая века назад, и на глиняной доске светится второй, нерукотворно отпечатлевшийся Лик. На народном ярмарка на зелёном пригорке: женщины у возов развернули штуки белёного холста, покупательница пробует полотно на свет. Люди прятали Образ, а Он сберёг и себя, и огонь при себе; люди выносят холсты на свет, а лучший убрус земли уже соткан и подписан не нами.
Именинников у праздника нет: он носит имя Самого Спаса, третье и последнее в августе. Судьба первого убруса по-земному горька: после разгрома Царьграда крестоносцами след его теряется, и о дальнейшем говорят по-разному. Но Лицо не потерялось: списки Нерукотворного разошлись по всей вселенной, и Русь полюбила его больше всех. Спас Нерукотворный шёл на хоругвях и знамёнах русских полков, вставал, по Авгареву завету, над воротами крепостей и обителей, и сама Спасская башня Москвы получила имя по своему надвратному Спасову образу. А древнейший русский Нерукотворный, новгородский, двенадцатого века, доныне цел и глядит на всякого, кто придёт к нему в Третьяковскую галерею: строгий, тихий, неписанный и богописанный. житие
Во дни земной проповеди Господа в сирийском городе Едессе, за рекою Евфратом, жил князь Авгарь, страдавший неисцельной проказой. До него дошёл слух о Христе и чудесах Его, и, не имея сил идти в Иудею сам, он послал Господу письмо, умоляя придти. До меня дошло, писал князь, что Ты без врачевств и лекарств исцеляешь болезни, и я пришёл о Тебе к двум заключениям: Ты или Бог, сошедший с неба, или Сын Божий. Приди же и исцели меня. Слышал я и то, что иудеи хотят причинить Тебе зло, а у меня есть город, хотя и небольшой, но красивый, и его довольно для нас обоих. С письмом он отправил искусного живописца Ананию, поручив ему, если Господь не пойдёт, написать хотя бы Его лицо: столь велика была любовь князя ко Христу, рождённая по одному слуху.
В Иерусалиме Анания увидел Господа учащим среди множества народа и, не в силах протесниться, встал на камень и начал всматриваться, чтобы изобразить лицо Его. И не мог: Всевидец, не благоволя намерению живописца, изменял лицо Своё божественной славой, недоступной для изображения рукой человеческой. Тогда Господь Сам велел апостолу Фоме привести стоящего на камне и, назвав его по имени живописцем Ананией, спросил: где письмо князя твоего Авгаря, которое ты принёс из Едессы?
В трепете Анания подал послание, и Господь написал в ответ: блажен ты, Авгарь, не видевший Меня и уверовавший в Меня, ибо написано о Мне, что видящие Меня не имут веры, не видящие же уверуют и наследуют жизнь вечную. Ты зовёшь Меня к себе, но Мне подобает совершить то, ради чего Я послан, и возвратиться к Пославшему Меня Отцу, а по вознесении Моём Я пошлю к тебе одного из учеников Моих, и он совершенно исцелит тебя и подаст тебе и присным твоим жизнь вечную. Запечатав письмо печатью с начертанием «Божие видение, Божественное чудо», Господь исполнил и желание князя. Он велел принести воду, умыл пресвятое лицо Своё и отёр его поданным четвероконечным убрусом, и простая вода обратилась в краску, и на убрусе отпечатлелось пресвятое подобие Божественного лица. Неси, сказал Господь, отдай пославшему тебя.
Приняв нерукотворный образ и письмо, Авгарь с любовью облобызал их, поклонился Лику и тотчас получил облегчение: лишь малая часть проказы оставалась на лице его. По вознесении же Господнем пришёл в Едессу святой Фаддей, один из семидесяти апостолов, наставил князя вере и крестил. И едва Авгарь вошёл в святую купель, сошла с него и последняя проказа, и он вышел чист телом и душою, а с ним крестился весь дом его и весь город. Стоявшего же на городских воротах идола, которому кланялся всякий входящий, князь свергнул, а над воротами устроил в стене углубление, куда не попадал дождь, положил убрус на доску негниющего дерева, украсил золотом и драгоценными камнями, поставил в нише и надписал золотыми буквами: Христе Боже! Всякий уповающий на Тебя не постыдится. И издал закон: всякому входящему и исходящему кланяться образу Христову.
Закон этот соблюдался при Авгаре, при сыне его и внуке. Но один из правнуков, отступив от Христа в идолопоклонство, захотел сбросить образ со стены и поставить идола. Тогда епископ Едесский, извещённый от Господа, пришёл ночью к воротам, поставил перед святым образом зажжённую лампаду с елеем, заложил его глиняной доской и кирпичами, покрыл мелом и сравнял со стеною, как повелено было ему в божественном явлении. Образ стал невидим, князь оставил своё намерение, а за многие годы стёрлась и самая память о месте заграждения.
Открылось же сокровенное так. Во дни благочестивого царя Юстиниана персидский царь Хосрой обложил Едессу долгой осадой, и когда изнемогшие граждане со слезами молились Богу, епископу Евлавию явилась ночью некая пресветлая, блистающая великой славой жена и, указав перстом на место в стене над воротами, сказала: вверху этих врат сокрыт божественный нерукотворный образ Спаса Христа, вынь его из заграждения. Епископ поспешил, раскопал указанное место и обрёл всё, как было сказано: пречистый образ цел и невредим, лампада, через столько лет, не угасла и полна елея, а на глиняной доске, которой был заложен убрус, нерукотворно отобразилось другое такое же подобие Лица Христова. С великой радостью епископ понёс образ по стенам города, являя Лицо Спасителя осаждавшим, и всё персидское войско, гонимое божественной силой, обратилось в бегство: Едесса была избавлена явлением пресвятого образа.
По прошествии же многих лет, когда Сирия была уже под властью сарацин, греческий царь Роман, разделявший власть с Константином Багрянородным, возжелал иметь бесценное сокровище в Царьграде. Эмир сарацинский долго не отдавал образа, и лишь после войны и переговоров царь получил желаемое, дав за убрус двенадцать тысяч сребреников, отпустив из плена двести знатных сарацин и приложив царскую грамоту с золотой печатью, обещавшую вовеки не воевать ни Едессы, ни окрестных её городов. Вместе с образом принято было и самое послание, писанное Господом Авгарю.
Руками архиереев и честных мужей духовного чина святыня была перенесена в Царьград, и по пути и в самом городе творились от неё многие чудеса. Один же бесноватый воскликнул: восприими, Константинополь, твою славу и веселие, а ты, Порфирородный, честь твоего царства, и с этим словом исцелился. Царствующий город принял образ с великим торжеством в шестнадцатый день августа и поставил его в церкви Пресвятой Богородицы Фаросской, на защищение граду и во славу Христа Бога нашего.
Евангельские чтения
Иисус на пути в Иерусалим (ЛК.48)
В те дни, когда приближались дни взятия Иисуса от мира, Он восхотел идти в Иерусалим; и послал вестников пред лицом Своим; и они пошли и вошли в селение Самарянское; чтобы приготовить для Него; но там не приняли Его, потому что Он имел вид путешествующего в Иерусалим. Видя то, ученики Его, Иаков и Иоанн, сказали: Господи! хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал? Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа; ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать. И пошли в другое селение. И сказал Иисус: всё предано Мне Отцом Моим; и кто есть Сын, не знает никто, кроме Отца, и кто есть Отец, не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть. И, обратившись к ученикам, сказал им особо: блаженны очи, видящие то, что вы видите! ибо сказываю вам, что многие пророки и цари желали видеть, что вы видите, и не видели, и слышать, что вы слышите, и не слышали.