В день поклонения веригам апостола Петра, что в русском земледельческом календаре получил имя Петра-полукорма, крестьянин подводил счёт зимним запасам. По народным подсчётам, к этому дню заканчивалась первая половина зимнего содержания скота на сухом корму, а значит, и половина заготовленного сена должна была быть израсходована. «Петра-полукорма, вышла половина зимнего корма», и в присловье этом весь день. Коли же корма оставалось меньше половины, старались сократить скоту суточную норму, чтобы дотянуть до весны.

 Полукорм есть не имя святого и не примета, а счёт, и счёт этот привязан не к святому, а к сроку. Скотину ставят на сухой корм в конце октября, когда сходит подножная трава, и выгоняют в конце апреля, когда она подымается, и между этими двумя точками около полугода. Половина полугода приходится на конец января, и приходится с точностью до нескольких дней. Оттого счёт и делается нынче, а не в феврале.

 Считали не на глаз, хотя и на глаз тоже. Сено меряли ростом человека и шагами, зерно в закроме мерили от края до края палкой с зарубками, солому в омёте считали навильниками, и всё это записывали зарубками на той же палке или на дверном косяке ножом. Поселяне выходили в этот день осматривать сенники и амбары, прикидывая, сколько корма вышло и сколько осталось до весны, а излишний остаток житного хлеба в амбарах сулил плодородие.

 Когда счёт не сходился, сокращали суточную норму. Звучит просто, а означает вещь тяжёлую, ибо корове дают меньше, чем она съест, и делают это не один день, а все оставшиеся три месяца. Она худеет, даёт меньше молока и весной выходит на траву шатаясь, и её приходится поднимать всем двором. Но иначе она не дотянет вовсе, ибо сено, съеденное в феврале, не появится в апреле. «В копнах не сено, а в долгах не деньги» (Даль), и хозяин, у которого сено осталось только в копнах на бумаге, считает трезво.

 Отсюда видно, чем этот день отличается от всякого другого счёта. Считают не для того, чтобы узнать, много ли добра, а для того, чтобы успеть переменить. Счёт, сделанный в феврале, уже ничего не переменит, а сделанный нынче переменяет всё, и потому важен не сам счёт, а его срок.

 Держалась повсюду и не вполне понятная пословица: «Метла да костра, будет хлеб до Петра, а синец да звонец, хлебу конец». Объяснение у неё хозяйское. Судили в ней о качестве урожая по сорной траве во льне и в хлебе. Метла и костра суть примеси, во льняной торговле малоценные, и больших барышей они не обещают, зато и беды в них нет. А лён синий, синец, да издающий при трепании звук, звонец, сулят худой торг и житьё голодное, и чем больше такой сорной травы, тем ниже урожай.

 Примета о ломающемся льде верна для юга, где к концу января вода и вправду начинает подтачивать лёд снизу, а для севера рано вовсе, и тем две земли и разнятся, глядя на один и тот же день. «Под кем лёд трещит, а под нами ломится» (Даль), сказано про то же, только не про реку.

 Почитали святого Петра и помощником при горячке, и ему молились об исцелении от лихорадки, прося уврачевать тяжело больных и утолить скорбь их. Отчего именно его, объяснить нетрудно, ибо вериги, снятые с рук, стали образом снятия всего, что держит, а горячка держит человека крепче цепей.

  Стол нынче считанный, и еда взята из кадки, где лежит она с осени и дождалась своего часа не потому, что пришло её время, а потому, что свежего больше нет. «Что за сено, одна сухая трава» (Даль), а сухим запасом нынче питается не одна скотина.

 Нынче ставят солонину с хреном. Солонина есть говядина, посоленная в кадке осенью, когда сводили со двора то, что не прокормить зимой, и лежит она в рассоле с октября. Мясо это не парадное и не праздничное, а именно запасное, и берут его тогда, когда прочее вышло. Отличие её от свежего засола в сроке и в подаче, ибо это говядина осеннего посола, пролежавшая четыре месяца, и подаётся она холодной, тонко нарезанной, с тёртым хреном, потому что долгая солонина груба и хрен ей нужен не для вкуса, а чтобы её вообще можно было есть помногу.

 Солонина с хреном

 Кусок солонины достать из кадки, ополоснуть и непременно вымочить в холодной воде часов шесть, а лучше ночь, переменив воду три раза, ибо осенняя солонина к январю солона до горечи и без вымачивания в рот не идёт.

 Положить в горшок, залить холодной водою вдоволь и задвинуть в печь. Как закипит, снять пену, а солить не надо вовсе, ибо соли в самом мясе довольно.

 Прибавить луковицу, морковь, лавровый лист и перец и держать на слабом жару часа три, покуда не станет свободно протыкаться спицей. Кипеть солонине нельзя, от кипения она делается волокнистой и сухой.

 Остудить прямо в отваре, не вынимая, ибо вынутая на воздух солонина обветривается и твердеет коркой. Остывшую вынуть, обсушить холстиной и положить под лёгкий гнёт на доску часа на два, чтобы её было легче резать.

 Хрен натереть на мелкой тёрке, обдав корень кипятком, чтобы не так ел глаза, и растереть его со сметаной либо, кто хочет острее, развести квасом с ложкой мёда.

 Резать солонину поперёк волокна как можно тоньше, укладывать на блюдо внахлёст и подавать холодной, а хрен ставить отдельно в мисочке. Отвар не выливать, он крепок и солон, и на нём назавтра ставят щи, не подсаливая их вовсе.

  Цепь есть вещь, сделанная затем, чтобы держать. У неё нет никакого другого назначения, и всё в ней подчинено одному, ибо звенья замкнуты, железо холодно и тяжело, и всякий, кто её видел на человеке, понимал без объяснений, что этот человек не волен. Цепь не украшают и не берегут, её выбрасывают, как только надобность в ней прошла.

 И вот, Ангел Господень предстал, и свет осиял темницу. Ангел, толкнув Петра в бок, пробудил его и сказал: встань скорее. И цепи упали с рук его (Деян. 12:7).

 Пётр в ту ночь спал. Наутро его должны были казнить, темница была заперта, у дверей стояла стража, а сам он был скован двумя цепями и спал между двумя воинами так крепко, что ангелу пришлось толкнуть его в бок. «Носи платье, не складывай, терпи горе, не сказывай» (Даль), и Пётр в ту ночь не сказывал ничего вовсе, а спал. Это не безразличие и не отчаяние, а простое доверие человека, которому больше нечего решать. Всё, что можно было сделать, он сделал, а остальное не в его руках, и потому он спит.

 И дальше сказано, что цепи упали с рук его сами. Их не сбивали, не пилили и не отпирали ключом, и Пётр не рвал их. Они просто перестали держать, как перестаёт держать то, чему велено перестать.

 Христиане иерусалимские подобрали их, не выбросили и берегли поколение за поколением, и доныне вериги выносятся на поклонение. И от них совершались исцеления.

 Житие объясняет это просто, ибо как платки апостола Павла исцеляли, пропитанные его потом, так исцеляли и вериги, охватывавшие тело Петра. Иначе говоря, святость передалась железу через прикосновение, и передалась именно тому железу, которое его мучило.

 Перемена тут полная. Цепь была вещью тюремщика и служила его цели. Она держала, стесняла и ранила, и всё это делала на совесть. А кончилось тем, что к ней прикладываются об исцелении и что она пережила и Ирода, и темницу, и самый Иерусалим. Хозяин цепи хотел одного, а вышло прямо обратное, и вышло не вопреки цепи, а через неё же, ибо она стала святыней именно потому, что была цепью и обнимала святое тело туго.

 У всякого есть своя цепь, и обыкновенно человек знает её наизусть, потому что она гремит при каждом движении. Это бывает болезнь, которая не проходит. Бывает долг, который не отдать. Бывает семья, из которой не уйти, работа, которую не бросить, характер, который не переменить. «Терпи, голова, в кости скована» (Даль), а иное и бросить нельзя. И первое, чего хочется, есть избавление, чтобы упало само, как упало у Петра.

 Иногда так и бывает. Но чаще бывает иначе, и об этом надо сказать честно, чтобы никого не обмануть. Чаще цепь остаётся. И тогда работает не первое чудо, а второе, о котором в житии сказано глуше, а весит оно не меньше, и чудо это в том, что держащее тебя может стать тем, чем ты держишь других. Цепь, обнявшая святого, начала исцелять. Человек, проживший в своей цепи и не озлобившийся, начинает утешать тех, кто в такой же, и утешать так, как не сумеет никто со стороны. «Нужда научит калачи есть» (Даль), говорят с усмешкой, а тут нужда научает вещам посерьёзнее калачей.

 Так что же у тебя гремит при каждом движении, и как давно ты просишь, чтобы это упало? И если оно не падает, спроси себя другое, и вопрос этот труднее первого. Не пришла ли пора перестать ждать, когда упадёт, и начать смотреть, кому ты можешь помочь именно тем, что носишь эту цепь тридцать лет и не сломался?

 Свя́тый апо́столе Пе́тре, его́же вери́ги спа́дшыя ста́ша исцеле́нием мно́гим, испроси́ нам у Го́спода терпе́ния в том, что не спа́дает, и се́рдца, е́же не ожесточи́тися. Моли́ Бо́га о нас.