Флор и Лавр, Лошадиный праздник
Фрол и Лавёр до рабочей лошади добёр (народный месяцеслов)
Вчера мир ходил на вдовью полосу, а нынче август затворяется праздником, какого не знает ни один другой месяц: днём коня. Тридцать первое августа зовётся Флором и Лавром, и небесных своих конюхов народ выбрал из каменотёсов.
Как братья-камнесечцы, тесавшие камень в Иллирии, стали на Руси ходить за лошадьми, объяснить трудно, а любовь объяснений и не спрашивает. Что они построили, чем кончилась их работа и отчего Церковь спорила с народным толкованием, а народ всё равно ставил их образок над яслями, расскажут традиции.
Правило дня было неизменно: коня кормили в полную сыть и не работали на нём вовсе. Как правили конную мольбу, зачем вплетали в гривы ленты и почему скакали в этот день без седла, тоже поведают традиции.
Стол вышел последним в месяце и единственным в году, одно угощение на всех, от коня до захожего гостя. Что за печенье пекли к празднику помногу и почему конской доле мёд был не надобен, расскажет трапеза.
Духовное же слово поведёт речь о праве потрудившегося. У этого права есть своя строка в Писании, и оно старше всякой жалости.
Своих небесных конюхов народ выбрал из каменотёсов. Братья Флор и Лавр, родные по крови и ещё роднее по духу, жили во втором веке и тесали камень в Иллирии. Правитель послал их строить языческий храм, и они строили честно, а заработанное раздавали нищим. Кончив же постройку, братья собрали помогавших им христиан, сокрушили идолов и поставили в новом храме святой крест, за что были брошены в пустой колодец и засыпаны землёй. Через много лет их мощи обрели нетленными и перенесли в Царьград. Так недавние Михеевы каменщики получили в святцах собратьев, а как каменотёсы стали на Руси ходить за конями, про то знает лишь народная любовь.
Почти по всей России день их памяти звался лошадиным праздником. Флор и Лавр почитались покровителями лошадей и конюхов, и гуще всего их часовни стояли там, где конём жили, в новгородских землях и по всему Русскому Северу. Молились им о рабочей лошади и прибавляли с надеждой: «Умолил Флора и Лавра, жди лошадям добра». Правило дня было неизменно: коня кормили в полную сыть и не работали на нём вовсе, не впрягали, не навешивали пут, до этого дня не выжигали и тавра на молодых, а ослушника стращали падежом. За острасткой стояла простая правда. Лошадь весь год пахала, боронила, возила снопы и лес, и один день в году принадлежал ей самой: кормилице и честь.
С утра коней кормили свежим сеном и овсом, мыли, чистили скребницей, вели купать на реки и озёра, а после расчёсывали гривы и хвосты и вплетали в них яркие ленты. Со всех окрестных деревень лошадей пригоняли к церковной ограде, где служили водосвятный молебен, и священники кропили конские головы освящённой водой, охраняя от всякого лиха. А после, на радостях, молодёжь пускалась вперегонки, и скакали в этот день охлюпкой, без седла: седлать коня на Флора почиталось за грех. Венчало день праздничное угощение, к которому загодя варили пиво.
Был у этого дня и свой негромкий спор. Церковные предания ничего не говорят о лошадях при Флоре и Лавре, и святитель Димитрий Ростовский прямо звал народное толкование небылицей. Но любовь переупрямила даже иконопись: на Руси сложился излюбленный образ, Чудо архангела Михаила о Флоре и Лавре, где архангел вручает братьям поводья коней, и на Русском Севере икону эту знал каждый дом. Церковь спорила, народ любил, и любовь вошла в самые красные углы, а в конюшнях образок Флора и Лавра ставили над яслями, по правую сторону.
Флоров день считался и досевками, концом главных полевых работ: «Сей озимь от Преображения до Флора», а замешкавшегося стыдили словоигрой: «Коли до Флора не отсеешься, фролки и родятся», взойдут на ниве не рожь, а цветы-сорняки. К этому же дню кончали овсяную жатву, и на овсяном поле оставляли несжатой горсть колосьев святым коневодам на конский корм: как ржаному полю полагалась борода, отданная на Успение, так овсяному своя горсть.
А вечером в избах зажигались первые огни осенних посиделок: с Флорова дня заводились бабьи засидки, женщины сходились с прядением и рукоделием в одну избу, чаще всего ко вдове, и вчерашние вдовьи помочи переливались так в долгую вечернюю пору года, по слову: «На вдовий двор хоть щепку брось». Про сроки же засидок посмеивались: «С Фролова дня засиживают ретивые, а с Семёна ленивые».
Приметы дня были сплошь сроками, и все глядели уже в осень: озимь досеяна, овёс дожат, конь отгулял свой праздник, и в окнах затеплились огни засидок. Так и кончался август: конём в лентах, овсяной горстью на ниве да первым огоньком в вечернем окне.
Угощение этого дня было единственным в году: одно на всех, от коня до захожего гостя. К Флору и Лавру пекли фролы, обрядовое печенье круглыми шариками из толокна или ячневой муки, и пекли помногу. Ими оделяли лошадей, ими же угощались сами, с чаем и с молоком, и всякому, кто заходил в дом, полагалась горсть фролов. В храмах же готовили особые фроловские просфоры из ржаной муки, и хозяин бережно нёс святыню из церкви за пазухой, чтобы оделить ею коней: благословение в этот день полагалось всему двору.
Пеклись фролы просто, как всё доброе. Толокно или ячневую муку замешивали на молоке с ложкой масла и мёда, катали шарики с грецкий орех и подсушивали в лёгком печном духу до румянца. Конской доле мёд был не надобен, людской он был в самую пору. К вечернему угощению после скачек ставили и пиво, варенное к празднику, а фролы шли к нему заедкой наравне с калёными орехами Третьего Спаса. Последняя трапеза августа выходила по-детски весёлой: месяц, начавшийся мёдом, кончался горстью тёплых хлебных шариков.
По-скоромному. Фролы, толокняные шарики:
Два стакана толокна или ячневой муки замесить на стакане тёплого молока с двумя ложками распущенного коровьего масла, ложкой мёда и щепотью соли, чтобы вышло плотное, послушное тесто, а суховато покажется, добавить молока. Накатать шариков с грецкий орех, разложить на смазанном листе и подсушить в печи или духовке на малом жару с полчаса, до лёгкого румянца, не пересушивая. Есть тёплыми и остывшими, с чаем и молоком, а горсть без мёда отложить и снести лошадям: праздник у всех один.
По-постному, на среду и пятницу
Те же фролы замесить на тёплой воде или квасе с двумя ложками постного масла и ложкой мёда, катать и печь так же. На квасе шарики выходят с кислинкой и духовитее, к чаю и в дорогу хороши не хуже скоромных.
Целый год конь ходил в работе. Пахал, боронил, возил снопы, брёвна, людей, и никто не спрашивал, устал ли он: на то и лошадь. А один день в году принадлежал ему самому, и в этот день его не смели ни впрячь, ни стреножить. Его мыли, вели купать, чистили скребницей, кормили в полную сыть, вплетали в гриву ленты и вели к церкви под благословение. Кормилице и честь.
«Не заграждай рта волу, когда он молотит» (Втор. 25:4). Строка эта стоит в законе Моисеевом среди правил о суде и о займах, и в ней нет ни слова о жалости: это право, а не милость. Вол ходит по снопам, и хлеб у него под самой мордой, так пусть ест, он его намолотил. Апостол Павел дважды приводит эту строку, когда говорит о работниках Христовых, и толкует её прямо: сказано это не о волах, а о нас.
Из закона выходит наука на всякий день. У потрудившегося есть право на свою долю и на свой отдых, и отдать ему это право не одолжение, а честность. Помощник, вытянувший на себе твоё дело, заслужил не только оплаты, но и слова благодарности вслух. Жена, стоявшая у печи, пока ты работал, заслужила покоя не меньше твоего. И сам ты, крутившийся весь год, имеешь право на день, когда с тебя ничего не спросят: седьмой день Господь заповедал не в награду сильным, а в закон всем.
Вот и честь Флорова дня. Погляди нынче, кому у тебя давно не сказано спасибо, и скажи. Отпусти пораньше того, кто выработался. Дай отдых своему усталому, будь то человек или животина, и позволь его себе. Месяц, начавшийся крестом над водою, кончается крестом над конской гривой, и всё живое в нём проходит под одним благословением.
Святи́и му́ченицы Фло́ре и Ла́вре, испроси́те нам у Го́спода се́рдца благода́рного, да воздади́м честь вся́кому потруди́вшемуся и не забу́дем бессловесных. Моли́те Бо́га о нас.
Му́ченики Флор и Лавр
Му́ченицы Твои́, Го́споди,/ во страда́ниих свои́х венцы́ прия́ша нетле́нныя от Тебе́, Бо́га на́шего,/ иму́ще бо кре́пость Твою́,/ мучи́телей низложи́ша,/ сокруши́ша и де́монов немощны́я де́рзости./ Тех моли́твами/ спаси́ ду́ши на́ша.
Мученики Флор и Лавр были братьями-каменотёсами, родными по крови и ещё роднее по вере. Они тесали камень в Иллирии, заработанное раздавали нищим, а посланные строить языческий храм, выстроили его на совесть и освятили Христу, поставив крест на восток. За это братья были брошены живыми в пустой колодец и засыпаны землёй, а через много лет обретены нетленными и многоцелебными. Молятся им о всякой честной работе, о добром скоте и о братском согласии в доме.
Ключ ко дню сами братья вытесали из своего камня. Строителей, отвергнутых в колодец, как отвергают в яму негодный камень, Бог положил во главу угла: мощи их с честью перенёс к себе Царьград, а Русь выстроила им часовни по всему Северу. Псалтирь знала этот закон за века: камень, который отвергли строители, соделался главою угла (Пс. 117:22). А народную любовь к ним, отдавшую каменотёсам всех лошадей России, жития о конях не объясняют, да она в объяснении и не нуждается: братья работали руками, кормили голодных, и в работе им помогал ангел Божий, таким и доверяют кормильца. Клейма нашей иконы держат оба благословения. На житийном новопостроенный храм: братья утверждают крест на восточной стене, и сверху сходит столп неизреченного света. На народном конная мольба у церковной ограды: священник кропит конские головы, конь в лентах наклонил шею, мальчик держит повод. Писание и тут стоит за народ: праведный печётся и о жизни скота своего (Притч. 12:10), и день полной сыти и чистой реки для коня был не баловством, а праведностью.
Поздравляем именинников Флоров и Лавров. Имена их выросли из одной земли: Флор по-латыни цветок, Лавр вечнозелёное дерево славы, и братья стоят в святцах, как два деревца от одного корня. Флором и Лавром затворяется август: месяц, начавшийся крестом над водою, кончается крестом над конскими гривами, и всё живое в нём, от пчелы до коня, прошло под благословением. Лучшего замка месяцу не подобрать, как последний стих Псалтири: всякое дыхание да хвалит Господа (Пс. 150:6). житие
Святые мученики Флор и Лавр были братьями не только по плоти, но и по духу: оба единодушно веровали во Христа и угождали Ему добрыми делами. По занятию они были каменщиками, а учителями их в ремесле и в богоугодной жизни были благочестивые мужи Прокл и Максим, прежде них пострадавшие за веру.
Правитель соседней страны просил правителя Иллирии Ликиона прислать искусных каменщиков для построения великолепного храма языческим богам, и Ликион отправил Флора и Лавра как лучших знатоков дела. Сооружая храм, святые братья раздавали бедным всю плату за труд и учили их вере во Христа. Сами они проводили время в посте и молитве: ночью молились, днём работали, ели мало, а голодных кормили обильно. Так обратили они ко Христу не только призреваемых бедняков, но и языческого жреца Мамертина с сыном, и вот как это случилось.
Однажды, когда братья тесали камень, близко подошедшему сыну жреца осколок выбил глаз. Сбежавшийся отец рвал на себе одежды и бросался на работников, но его удержали: юноша сам неосторожно стал под тёску. Святые же обещали скоро исцелить глаз и взяли юношу на ночь к себе, уча его познанию единого истинного Бога: если будешь всем сердцем веровать в Того, о Ком возвещаем тебе, глаз твой будет здоров. Юноша отвечал: если глаз мой станет, как прежде, уверую в вашего Бога, больше надлежит веровать Тому, Кто исцеляет больных, нежели богам, которые и здоровых делают больными. И рассказал, как при поставлении жреца Ерма рука идола Зевса, сорвавшись с серебряной цепи, ободрала ему лицо до костей, и ни один бог не помог ему. Со слезами помолившись, чтобы Господь просветил юноше и телесный глаз, и душевные очи, святые осенили больное око крестным знамением, и оно стало совершенно здоровым. Уверовал исцелённый, уверовал и отец его жрец, став из служителя демонов рабом Господа Иисуса Христа.
Окончив с помощью ангела Божия постройку в короткое время, братья не оставили храм для идолов, а освятили его во имя Иисуса Христа. Они поставили к востоку честной крест, собрали до трёхсот человек бедняков, братьев по вере, и совершили всенощную молитву, и сошёл свыше свет неизреченной небесной славы и наполнил храм дивным сиянием. По окончании же молитвы все пошли к зданию, где стояли приготовленные для храма идолы, и, обвязав их шеи своими поясами, влачили по земле и раздробили на мелкие части.
Узнав обо всём, областеначальник велел схватить святых со всеми бывшими при них. Сожжённые за Христа, те приняли мученические венцы, а Флора и Лавра, после жестокого избиения, отослали к правителю Ликиону. Расспросив их и узнав, что они христиане и в вере непоколебимы, Ликион велел бросить братьев в глубокий колодец и засыпать землёю. Спустя много лет были обретены их святые и многоцелебные мощи и с честью перенесены в Константинополь во славу Христа, Бога нашего.
Евангельские чтения
Толкование притчи о сеятеле
В то время приступили ученики к Иисусу наедине и спросили Его о притче. И сказал им: вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем, внешним, все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют, да не обратятся; и прощены будут им грехи. И говорит им: не понимаете этой притчи? как же вам уразуметь все притчи? Сеятель слово сеет. Посеянное при дороге означает тех, в которых сеется слово, но к которым, когда услышат, тотчас приходит сатана и похищает слово, посеянное в сердцах их. Подобным образом и посеянное на каменистом месте означает тех, которые, когда услышат слово, тотчас с радостью принимают его; но не имеют в себе корня и непостоянны: потом, когда настанет скорбь или гонение за слово, тотчас соблазняются. Посеянное в тернии означает слышащих слово, но в которых заботы века сего, обольщение богатством и другие пожелания, входя в них, заглушают слово, и оно бывает без плода. А посеянное на доброй земле означает тех, которые слушают слово и принимают, и приносят плод, один в тридцать, другой в шестьдесят, иной во сто крат. И сказал им: для того ли приносится свеча, – чтобы поставить ее под сосуд или под кровать? не для того ли, чтобы поставить ее на подсвечнике? Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу. Если кто имеет уши слышать, да слышит!